16+

Lentainform

Супружество как точная наука

02/12/2016

Супружество как точная наука

«Семья» – это то, что после «Школы». Не так давно Анатолий Праудин выпустил спектакль, где актеры Экспериментальной сцены разыгрывали этюды на тему собственных (или нафантазированных) воспоминаний о школьных годах.


           Все это было забавно, поучительно, местами необыкновенно смешно, довольно болезненно (мир по обыкновению не особенно ласков к подросткам), а заканчивалось тем, что девчонки, отодвинув плечиком перетрусивших мальчишек, бежали спасать подружку, которую какие-то внесценические хулиганы лупили на школьном дворе. Вопрос о том, как с таким опытом взрослеть и заводить семью, повис в воздухе как раз до следующего спектакля.

В «Семье» (здесь уже понадобилась пьеса, и ее написал Юрий Урюпинский) тоже хватает актерских монологов, стилизованных под личные воспоминания. Но главный монолог – это исповедь Василия Позднышева, героя «Крейцеровой сонаты» Льва Толстого. Семейная жизнь, несчастная с первой до последней минуты и закончившаяся убийством жены, – превосходный материал для размышления о гендерных взаимоотношениях как таковых.

Сцена поделена на две части: с одной стороны на фоне псевдобархатного алого занавеса с золотыми завитушками витийствует толстовский Позднышев (Александр Кабанов), а с другой – сплошь покрытой черным полиэтиленом (и для мусорных пакетов сгодится, и мешки для трупов хоть куда) – рядком на диванчике расположились четыре дамы (Алла Еминцева, Маргарита Лоскутникова, Анна Щетинина, Анна Полюшко). Маленькие черные платья эффектно оттеняют их подбитые глаза, застарелые синяки на скулах и сочащиеся кровью расквашенные носы. Впрочем, на эти особенности макияжа прекрасные дамы не обращают внимания – им уже не до того. Похоже, историю об убийстве мужем жены рассказывают не впервые. Дамы «привыкли» умирать, но по-прежнему бойко лепечут об «истинной любви», без которой брак невозможен. Избранный авторами спектакля стиль «академического панка» иронически уравнивает в правах бархат и мусор, классический текст с современными «полуимпровизационными» вставками, актерскую искренность и откровенный сарказм.

Не требуется большой проницательности, чтобы понять, что все четыре дамы – это на самом деле одна героиня, супруга господина Позднышева (для удобства названная Анной Аркадьевной). В давнем праудинском спектакле «Фифа с бантом» уже была единая героиня в четырех лицах: тогда их звали Молодая, Нестарая, Немолодая и Старая. В «Семье» это не четыре женских возраста, а, скорее, четыре типа женского опыта, от совершенной невинности до выученной стервозности (к тому же, в одиночку обрести счастье в виде господина Позднышева – слишком большая роскошь).

Безропотная толстовская героиня перестала быть исключительно объектом и стала полноправным субъектом драматической истории. Граф не дал ей слова – ну так она возьмет его сама, а поскольку «право голоса» – во всех возможных смыслах – женщина получила поздно, то и в ее монологах не остается следа от XIX века. Анны Аркадьевны вспоминают девчачьи мучения в тот момент, когда начинает расти грудь, делятся курьезными наблюдениями о том, как иногда непротивны бывают противные (по определению) мужчины, премило кокетничают и пьют спиртное.

Героиня вовсе не старается непременно доказать публике, что она невиновна (тут история тоньше), она просто напоминает о том, что была жива, что у нее были свои надежды, страхи, желания. Разящим женским оружием оказываются не аргументы, а оценки. Во время воспаленного позднышевского монолога, когда герой неистовствует по поводу того, как ЕМУ испортили медовый месяц, как погубили ЕГО жизнь и сколько пришлось ЕМУ перестрадать, Анна Аркадьевна (четырьмя разными способами) то иронично, то устало, но никогда не удивленно (и вот это горше всего) всякий раз тихонько откликается: «Тебе… твою… для тебя…» И благодаря этому тихому, но неотвязному эху с господином Позднышевым многое становится ясно.

Откровениям героя внимают еще два персонажа: смиренного вида «старорежимный» простец (Сергей Андрейчук в бороде веником) и «человек из будущего», эдакий «небесный хипстер» в белых одеждах, судящий героев по законам XXI века (Юрий Елагин). Первый отвечает за «народную мудрость», устраивает в уголку натуральный вертоград из подручных травок и веточек, уютно проповедует Домострой и воздержание – то и дело тихохонько соскальзывая в откровенный обскурантизм (там, собственно, много цитат из Толстого). Второй исправно ужасается позднышевскому невежеству и диким взглядам на природу сексуальности и семейных отношений – но его просвещенная мудрость кажется явлением исключительным. Ну в самом деле, относиться к сексу как к норме, к браку как к совместному труду, прислушиваться к собеседнику, замечать собственных детей (для этого в спектакле изготовлен целый ворох бумажных кукол, страшненьких и трогательных) – где это видано? Тут бы кровь с лиц смыть. В общем, герой Елагина слишком хорош, чтобы быть правдой. То-то он весь в белом.

Александр Кабанов играет Позднышева не только страдальцем, воспринимающим любой чувственный опыт как травматический, но и человеком, превыше всего ценящим собственную проницательность (преувеличенную сверх всякой меры). И в этом, пожалуй, «толстовского» даже больше, чем в мучениях и обидах откровенничающего «блудника». Привычным «Да не в этом дело!» герой отмахивается от чувств жены, нужд детей, реплик собеседников. Праудин по обыкновению не склонен миндальничать и устраивает главным персонажам короткие «спарринги», в которых пропасть, разделяющая мужчину и женщину, представлена с трагикомической наглядностью. Они насмерть скандалят по поводу того, тупой нож или острый (на самом деле она просто разочарована, а он растерян). Он желает мириться и «шикарным» жестом дарит ей гвоздику, попутно обольстительно поглощая мандаринку и бросая кожуру на пол, – и не понимает, отчего получает гвоздикой по морде. И так далее – это театр видит персонажей со стороны, сами они заперты в собственных мирах.

Была измена или нет – «не в этом дело»: может, и была, а может – так, кот мимо пробегал (Александр Плаксин играет скрипача-любовника и инфернального котика, не предупреждая о смене ролей). Суд, как известно, оправдал Позднышева, сочтя его жертвой («Его!» – откликнулась бы Анна Аркадьевна). Наш просвещенный современник в финале спектакля сурово напомнил о том, что виной всему – бескрайний эгоизм, привычка думать прежде всего и только о себе. Это было вполне справедливо, но все же излишне, да и неловко. Ведь за несколько мгновений до этого герой Александра Кабанова, убийца, раскаялся совершенно, вымолвив потрясенное: «Я начал понимать только тогда, когда увидал ее в гробу…» Тут моральные выводы уже ни к чему. Не учите графа Толстого ставить точку.             

Лилия ШИТЕНБУРГ