16+

Обитаемый остров я приду поснимать

22/12/2008

Обитаемый остров я приду поснимать

Об экранизации «антитоталитарного романа» братьев Стругацких «Обитаемый остров» говорят так давно, что многим уже и слушать надоело. И вот первую часть эпопеи собираются выпустить в прокат сразу после Нового года, вторую часть в апреле. Продюсером фильма выступил президент «СТС Медиа»: Александр Роднянский. «Город 812» спросил его - зачем нужно снимать кино по написанной в 1960-е годы книге?


Александр Роднянский:
Мир меняется радикально. Предстоит проверка на прочность действующих институтов всех общественных устройств в огромном количестве государств. Снова возникает запрос на понимание мира.

 - Вы когда решили, что надо снимать кино по Стругацким?

– У меня с 12 лет в подкорке засела мечта снять кино по «Обитаемому острову», я уже тогда понимал, что это очень кинематографическая история.

- Если история такая кинематографическая, почему ее раньше никто не хотел экранизировать?

– В советском кино вообще фантастики как жанра не существовало. Были «Солярис», «Сталкер», несколько детских фильмов – и все. Мне кажется, это вопрос технологический. Сейчас кинематографисты научились управлять временем и пространством. Раньше мы это делать не умели. А потом, надо сказать, в советское время отношение к фантастике как к жанру было пренебрежительным в целом. Несмотря на популярность, книги Стругацких воспринимались высокомерно, если не сказать презрительно, собратьями по литературному цеху. Сейчас мы отдаем себе отчет в том, что это – большая литература.

- Так вы думаете, что Стругацкие и сегодня актуальны?

– Безусловно. Я бы сказал, что сегодня они кристаллизовались и стали в большей степени литературой мыслящего сегмента. Если раньше они объединяли и школьников и научных работников, то сегодня это литература того сегмента, который так или иначе интересуется литературными либо социально-политическими контекстами.

Они, я думаю, не перестанут быть актуальными именно потому, что на самом деле они писали не о Советском Союзе.

– А о чем же?


– Для них это было бы слишком мелко. Они описывали модели человеческих отношений. Федор (Бондарчук. – Прим. авт.) в таких случаях говорит, что историю «Обитаемого острова» можно пересадить в энное количество стран. И это так. То, о чем они писали, – универсально. И при этом мы понимаем, что это – про нас. Четыре года назад, когда мы начинали работать над фильмом, мы и не ожидали, что какие-то реплики из романа будут звучать до такой степени современно, как это случилось сейчас. Но мы, как и Стругацкие, не ставили для себя задачу «укусить» какого-то конкретного политического деятеля или обыграть конкретную сегодняшнюю ситуацию. Для всех нас гораздо важнее была социальная идея, которая может по-разному звучать в разные периоды времени, но которая не устареет и позволит существовать нашему фильму и дальше, не только в январе 2009 года.

- И в чем это послание «Обитаемого острова»?

– Прежде всего, в ответственности каждого человека. Это история о том, как поступки человека, пусть и продиктованные самыми благими намерениями, могут привести к трагическим последствиям. 

- Вот вы прежде занимались публицистикой. Нет желания вернуться?

– Нет. Я из нее ушел, потому что почувствовал, что жанр дискредитирован, а слова стерты, что они не достигают слуха аудитории. В 90-е годы ТВ как дискуссионная площадка для выяснения отношений разных политических игроков было чрезвычайно любопытно, и тогда публицистикой было интересно заниматься.  Но в конце концов, я от этого устал, мне стало казаться, что все это несерьезно, что то, что происходит на ТВ, – это просто издевательство над зрителем нескольких журналистов, которые с утра до вечера воевали друг с другом за интересы своих работодателей. И на определенном этапе я понял, что жизнь гораздо более разнообразна, что аудиторию могут интересовать другие взгляды на жизнь. И неполитическое, позитивное, комфортное ТВ, с его неотъемлемыми на тот момент компонентами в виде успешно получившихся у нас «Моей прекрасной няни», «Не родись красивой», «Кто в доме хозяин» и т.п.,  мне показалось более честным. Нет никакой дидактики, нет менторства – просто выстраиваешь какие-то человеческие истории. Такое ТВ отражало психологический настрой потребительского общества.

- Сейчас ситуация на телевизионном ландшафте начала меняться?

– Да, в силу меняющейся жизни возникает запрос и на другого вида ТВ (и кино тоже) – содержательное, настроенное на диалог.

- Вы имеете в виду кризис или перемены в общественных настроениях?

– Да вопрос даже не в кризисе самом по себе. Как утверждают люди гораздо более компетентные, нежели я, мир меняется радикально. И этот кризис свидетельствует как минимум о предстоящей проверке на прочность действующих институтов всех общественных устройств в огромном количестве давно и успешно существующих государств. И если это так, то это означает, что возник запрос на обсуждение, на диалог, на принятие решений, касающихся своей и общей жизни. И далее это означает, что нас значительно больше, нежели сейчас, будут объединять общие сюжеты, темы, разговоры. А это в свою очередь породит документальные программы, шоу, фильмы, новости, способные вовлечь нас в круг этого обсуждения. Иначе говоря, снова возникает запрос на понимание мира.

- Вы по образованию режиссер.  Почему не захотелось снять кино по Стругацким самому?

– Как режиссер я всегда тяготел к неигровому кино. Кстати, я очень долго сомневался – заниматься ли мне вообще кино.

- Чем хотели заниматься?

– Историей. Меня увлекала этнография как таковая, и особенно среднеазиатское Средневековье. Но мама меня убедила, что история в Советском Союзе – совершенно не существующая наука, или маргинальная сфера.

- И о среднеазиатском средневековье вы забыли?

– Я себе пообещал, что буду заниматься кино, которое мне позволит сделать об этом фильм. Так что я не случайно оказался на киностудии «Киевнаучфильм».  Когда началась перестройка, я с головой окунулся во все, что потом называлось – «перестроечное кино». Для меня это была возможность увидеть мир значительно более активно, нежели изнутри даже очень большого игрового кино.

- Вы вообще в детстве были домашним мальчиком?

– Да, я был интеллигентным и домашним ребенком. Я вообще-то из кинематографической семьи. У меня родители были молодые шестидесятники… Но не все в моем детстве и юности было так замечательно и сладко. Был период в жизни, когда все посыпалось – я рано потерял отца, умерли бабушка и дедушка, мама потеряла работу, – и мне пришлось думать о том, чтобы зарабатывать деньги самому. Я занимался профессиональным спортом и не только из любви к нему, но и потому, что зарабатывал этим деньги. Лет с пятнадцати писал сказки для радио. Так что жизнь я не то чтобы знал, но понимал, что это далеко не сладкая история.

– Сегодня не боитесь остаться без денег?


– Ночью кошмары не приходят, что я останусь без них. С другой стороны – я не хотел бы снова оказаться в ситуации, когда надо выживать. И все же, откровенно говоря, у меня нет сильных эмоциональных отношений к деньгам, как это наблюдается у некоторых.

Мы всегда жили достаточно скромно, как и все обычные советские люди, и разговоры про деньги в семье если и возникали, то не как о возможности их заработать как можно больше, а как о средстве существования.

Я из того поколения советских людей, которым даже немножко стыдно было зарабатывать деньги. Моя мама была очень недовольна, что я работаю на ТВ, очень. Она считала, что это бизнес, что творческому человеку этим неприлично заниматься. Потом, когда она увидела получившиеся у меня проекты, которые она была готова признать как творческие, она примирилась – «ну это ничего».

Так что мне не так и много нужно было денег. И честно говоря, ничего не изменилось даже тогда, когда я добился финансового успеха. Характер моей жизни изменился в качестве, безусловно, но не изменился в структуре. Я живу так же, как жил двадцать лет назад, поверьте мне. И ценю деньги за возможность рисковать и не думать о том, что я должен сделать что-то еще, чтобы обеспечить жизнь семье. То, что называется независимостью – фантастическая вещь, конечно.

- Почему снять мечту вы доверили Федору Бондарчуку, а не более именитому и менее приближенному к власти режиссеру?

– Потому что я его люблю. И я считаю, что это сильный, необычный, не полностью раскрытый режиссер. В нем есть энергетика и страсть, которая мало в ком есть. Во-вторых, мне с ним очень комфортно – мы дополняем друг друга. Традиционно считается, что продюсер это тот,  кто дает деньги, а потом все портит. В моем случае это не так – мне хочется быть соавтором, а не только организационно-административной фигурой, распоряжающейся бюджетом. Я думаю, в нашем случае как раз та модель кинематографа, которая родила великое американское кино.

– Вы такой уникальный продюсер для России?


– В Петербурге, слава богу, есть Сельянов. Согласитесь, существует «кинематограф Сельянова», созданный разными режиссерами. Но, смотря фильмы, созданные на его студии, я всегда могу понять, что это – кино Сельянова. Ну и мне этого хочется.

- Вас смутила негативная реакция на «Обитаемый остров» в интернете?

– При том что никто еще не видел фильм. Интернетная среда – это такое протестное сообщество. Действительно, как только появилось известие о съемках «Обитаемого острова», многие (особенно те, кто считает, что российское кино – это напомаженный труп)  восприняли априорно скептически. Как, впрочем, все крупные проекты. Ну, как же – большие деньги; Бондарчук, более чем успешный режиссер, любимый властью, выступающий на съездах. Причем искренне благодарящий президента за все хорошее, что было сделано в кино. И тут на тебе – Стругацкие, сакральные фигуры оппозиционности. Затем – наш главный герой, которого играет Василий Степанов, его тут же окрестили «гламурным персонажем».

- А он не гламурный?

– Это определение мне всегда режет слух. Наш герой не гламурный, он физически совершенный молодой человек из мира совершенных людей. Он – полубог.

- Что-то еще планируете снять с Бондарчуком?

– Да, мы пишем некий сценарий для Федора. Это будет военная драма. Надеюсь, необычная.

- Вроде «9 роты»?

– Нет. Но тоже большая история.    


Елена Боброва
 

 








Lentainform