16+

Литературный критик об авторском кино и его любителях

20/01/2009

ВИКТОР ТОПОРОВ

На исходе года Гильдия кинокритиков вручила чуть ли не всех своих «Белых слонов» фильму Михаила Калатозишвили «Дикое поле», премированному ранее на «Кинотавре» исключительно за сценарий покойных Петра Луцика и Алексея Саморядова. Только сценарий выдвинут сейчас и на соискание премии «Золотой орел».


Кинокритики народ недурной. И пообразованней они, чем, допустим, литературные критики, и пишут получше… Одна беда: присуще им  самое настоящее сектантство.

  Парой недель раньше выступил на сайте журнала «Сеанс» с острым памфлетом против авторского кино (оно же фестивальное, оно же арт-хаус) прозаик и сценарист Алексей Слаповский, тут же жестоко осмеянный и в комментах «Сеанса», и в блоге журнала «Афиша». Примерно тогда же вышел и «Морфий» Алексея Балабанова, в присущей этому режиссеру аллегорической манере развенчивающий кинокритику как таковую.

Потому что врач из «Морфия» – это, разумеется, никакой не врач, а кинорежиссер, тогда как сам морфий – этакая таинственная творческая субстанция (понятно, губительная).

А вот медицинский персонал среднего звена – это как раз кинокритика: малодушный фельдшер № 1, грохающийся в обморок в ходе операции; гнусный еврейчик (фельдшер № 2), так до конца и не разобравшийся в том, что выгоднее – мировую революцию (в кинематографе) учинять или морфием приторговывать; блядоватая сестра милосердия, сама становящаяся морфинисткой, то есть подающаяся в кинорежиссеры…

На самом деле кинокритики народ недурной. И пообразованней они, чем, допустим, литературные критики (в среднем по больнице), и пишут получше… Одна беда: присуще им (кроме тех, что пишут в «Коммерсанте» и в «Афише») самое настоящее сектантство. Плюс, естественно, те пороки, на которые справедливо указал Балабанов. 

«Право называться создателями авторского кино в отечественной практике присвоили себе режиссеры (как правило, они же и сценаристы или соавторы сценария), снимающие кино невнятное, туманное, хитрое. И считающие, что несуществующий жанр «авторское кино» (или «арт-хаус» — то же самое, вид сбоку) есть индульгенция, за которую зритель должен простить им все грехи и восхититься. А не восхищается — следовательно, ничего не понимает» – гневно пишет Слаповский.

Возражают ему сектанты (и не они одни), переходя на личности, – не тебе, мол, халтурщику («Ирония судьбы-2» – это его сценарий; «Участок» тоже), судить о художниках! Хотя, в рамках предложенной критиками Слаповского парадигмы, упрек ему честнее было бы сформулировать так: «Не тебе, халтурщику, судить о халявщиках!»
Но не потому, что авторское кино снимают у нас на халяву (его во всем мире снимают на халяву, т.е. на гранты или на частные пожертвования!), а потому, что у режиссеров нашего арт-хауса такая халявная психология. Получается у них не арт-хаус, а грант-хаус!

Слаповский упрекает режиссеров авторского кино в том, что не любят они своих заведомо ничтожных героев. Хотя, назидательно напоминает он, Гайдай их любил. И даже Василий Пичул любил.

Проблема, на мой взгляд, в другом. Наши арт-хаусные режиссеры (в отличие от западных) напрочь игнорируют краеугольный камень кино. Кино, знаете ли, это азартная игра на деньги. Очень азартная игра на очень большие деньги. И авторское кино в том числе.

Потому что принципиального значения не имеет, вложишь ли ты двести миллионов в надежде собрать миллиард или двести тысяч в надежде собрать миллион, – в обоих случаях тебе нужно завлечь в залы публику.

Это первая и главная задача. А самовыразиться за казенный или спонсорский счет – это уж, извините, дело десятое.

Правда, помимо финансового капитала существует и символический. Существуют фестивали. Но – есть фестивали… и фестивали. После победы или хотя бы заметного участия в фестивалях первого ряда публика валом валит на арт-хаусный фильм, после победы в фестивалях второго ряда воротит нос. Наши  побеждают на фестивалях второго ряда (включая в их длинный перечень все без исключения отечественные).

Побеждают, как правило, в одной из двух номинаций: «Папуас играет на клавесине» (первопроходец Александр Сокуров) или «Папуас клеймит людоедские нравы родной Папуасии» (первопроходец Павел Лунгин). Есть и комбинированная номинация: «Папуас, играя на клавесине, клеймит людоедские нравы родной Папуасии и в конце концов разносит пусть не Папуасию, но клавесин в кровавые клочья» (первопроходец Алексей Герман-старший).

Обсуждать эти номинации всерьез – удел папуасской критики. И премировать такие фильмы – тем более. Что и произошло в случае с награждением «Дикого поля» как лучшего фильма года по версии Гильдии кинокритиков.

Замечательный сценарий Луцика и Саморядова подобен луку Одиссея, который может натянуть только сам Одиссей – или равный Одиссею, – но равного за все годы войн и странствий так и не находится. Женихи Пенелопы пробуют натянуть этот лук  – но не могут. И возвратившийся Одиссей истребляет их – всех до единого!

Интересно, как обошлись бы Луцик и Саморядов с Михаилом Калатозишвили? К чести молодого режиссера и внука великого оператора, он даже не попытался натянуть луцико-саморядовский лук, а только отполировал его грубую, как сама земля, древесину. И присыпал детским тальком скрученную из бычьих жил тетиву.

Далекий от кинокритического сектантства Михаил Трофименков отмечает, что режиссер привнес в языческий сценарий внеположную ему христианскую ноту. Я бы только уточнил: не в языческий, а в доязыческий. Потому что «Дикое поле» в сценарии дышит религией, которая древнее язычества, – тенгрианством (то есть поклонением духам умерших предков). Дышит им и все творчество покойных Луцика и Саморядова (Луцик, уже после гибели соавтора выступив в роли кинорежиссера, снял, наверное, лучший фильм 1990-х – «Окраину»).

А чем дышит «Дикое поле» Калатозишвили? Деликатной интеллигентщиной. Лаком для дерева. Детским тальком. Доморощенным арт-хаусом.

При том что отечественный арт-хаус (даже если отвлечься от «Морфия») порадовал в минувшем году как минимум полутора фильмами.

Это, во-первых, дебютный фильм Игоря Волошина «Нирвана», – фестивальное кино, на которое, если его правильно подать, взыскательная публика непременно пошла бы.

Второй (половинный) случай – «Тот, кто гасит свет» Андрея Либенсона. Половинный он потому, что это нуар (едва ли не первый русский нуар), а «черное кино» традиционно располагается на границе между фестивальным кино и жанровым. Но как можно было не оценить этот нуар, я не понимаю тоже.

И вот вам парадокс: два режиссера арт-хауса ищут публику, а критика, которая, по идее, должна служить медиумом, их почти не замечает.    

Виктор Топоров
 

 











Lentainform