16+

Раз Пушкин не писал «Муму», то памятник Дантесу – почему?

22/01/2009

ЕВГЕНИЙ ВЫШЕНКОВ

Большинство памятников сооружено доходчиво. Перед ними легко выстроить школьников и спросить интонацией завуча: «А теперь, дети, расскажите, что изображено на этой «картине»?» И дети попадут. Но каждый город должен оставить своего Ильича с кепкой. Со временем они превращаются в удивительные эстетические конструкции. Еще немного, и небольшого роста Ленин, продолжающий большеветь на Большом проспекте Васильевского острова, привлечет поздним конструктивизмом Альтмана, а не тем, что незачем ломать добротную вещь. Наконец, Ульянов на броневике против Финляндского вокзала – единственный памятник в мире, где герой стоит на автомашине. Чем не пункт туристического вожделения при правильной подаче?


  Отдельным сооружениям Петербурга необходим контраст. Но он не может быть геометрической самоцелью. Противовес должен не отпугивать богемностью. Даже учитывая, что Ленин никогда не говорил: «Искусство должно быть понятно народу», а подчеркивал – «должно быть понято». Предложение притянуть прохожего вопросом, заданным бронзовым чувством, вызовет отторжение лишь у ортодоксов, воспринимающих Александра Невского только на коне и с копьем. Но когда-то и фигуры Кутузова с Барклаем вызвали шок, ввиду того, что были покрыты одеждой ХIХ века, а не в римские доспехи, наподобие Суворова возле Марсова поля.

Начнем с «нашего всего» – с Пушкина. И не вспомним, что самый-самый поэт России – потомок негра. Эта мысль ни в коей мере не является местью за последнее торжество в честь юбилея, во время которого вся страна колыхнулась его именем, а промышленность выпускала семейные трусы «Евгений и Татьяна». Мы так сильно выбрали Пушкина первым, что Дантес и безразлично-гламурная Гончарова практически стали виновниками недополученных нами хрестоматий. Виртуальными врагами национальной гордости.

Так отчего бы не поставить памятник Жоржу Дантесу, наконец? Что и какого масштаба будет грозить постаментом – вопрос кризиса вкуса. Главное же кроме достоверности наряда – это лицо. Вернее, выражение.

Конечно, с физиономией у Дантеса настоящего было все в порядке, но раз мы договорились за 150 лет, что он плох, то разрушать метафору сознания не обязательно, потому что невозможно.

Итак, задача художнику: нехорошие глаза, нехороший взгляд, нехороший нос, нехороший разворот черепа на Мойку, 12. Плюс крохотная деталь – дуэльный пистолет в руке. Но украдкой. И вымышленная реплика воронеными литерами: «Я попал». Подпись: «Дантес». В скобках биографическая справка: «Дожил до 83-х лет». Не более.
Проходящая парочка обязательно поинтересуется друг у друга: «Что это за мужик, а?» И если ответ стремится к предсказуемому: «У… гад…», значит, искусство состоялось и ассоциативно подтвердило гений Александра Сергеевича.

Идея, выраженная силой взгляда, не нова. Монумент египетского величия – «Родина-мать» в Волгограде несет эпический смысл не столько размерами, сколько лицом. За масштабом ее взгляд улавливается не сразу, но, поймав его, понятен замысел – Женщина потеряла столько, что убьет любого усомнившегося в истине. А истина монополизирована ей.

Тут пора с Пушкиным остановиться. Иначе захочется соорудить фонтан, по краям которого будут установлены четыре фигуры: Гений, Дантес, Онегин, Ленский, целящиеся крест-накрест. Все с улыбочками. И сам Пушкин со вселенской грустью.
А это уже китч. При том постпостмодернистский. А он не несет в себе функции сострадания и глубины.    


Евгений Вышенков
 








Lentainform