16+

Зачем С.Лурье превратился в С.Гедройца и надолго ли?

15/02/2009

ВИКТОР ТОПОРОВ

Недавно вышел 700-страничный «полный Гедройц». Называется изданный журналом «Звезда» сборник С. Гедройца «47 ночей». 47 – это по числу номеров «Звезды», в которых Гедройц печатался, начиная с № 2, 2003. Если точнее, то это не «самый полный Гедройц», а «полный Гедройц в «Звезде»» (потому что Гедройц печатался поначалу и в других местах).


  Кстати, обозревая январские номера «толстых» журналов в статье для сайта «Частный корреспондент», я написал о «Звезде», которая пошла по пути выборочного представления своей печатной версии в Сети (вместо полного, как дело обстояло прежде): «Я, разумеется, понимаю, что стихи Александра Кушнера и публицистику Александра Мелихова лучше по-хорошему убрать с глаз долой у сетевого, то есть фактически единственного, читателя, однако не совсем ясно, почему ту же бесславную участь не разделили эссеистика Якова Гордина (о Бродском и Дюрере!) и литературная критика Елены Невзглядовой. Да и роман Николая Крыщука. Да и всё остальное тоже… А с другой стороны, загадка, почему не взяли в сетевую версию С. Гедройца»…

Соредакторы «Звезды» Арьев и Гордин оперативно отреагировали на мою критику. Уже в феврале из сетевой версии выпали окончание романа Крыщука и новая порция публицистики самого Гордина, тогда как С. Гедройц, напротив, победоносно туда вернулся.

Так что Гедройц продолжается.

С. Гедройц, учит «Новая литературная карта России», – это псевдоним петербургского критика и эссеиста Самуила Лурье (1942 г.р.). Лучшего ленинградского критика, по компетентному свидетельству Сергея Довлатова. Лучшего петербургского эссеиста последней трети прошлого века, по моему скромному разумению. И по сей день действующего в обеих своих ипостасях – как Лурье и как Гедройц – плодовитого литератора (как он сам предпочитает себя называть).

Однако в начале нынешнего тысячелетия с Лурье приключилась беда: он совершенно разучился писать. Или это я разучился читать его? Хотелось бы надеяться.

Не только пространные публицистические статьи в «Деле», но и миниатюрные колонки в каком-нибудь «Красном», но и политические фельетоны на злобу дня в «Петербургской линии» и в других бесследно исчезнувших изданиях, – от всего этого веяло скукой; взгляд читателя увязал в первом же (как правило, бесконечном) предложении, как в сыром песке, – и выдернуть его оттуда можно было, только окончательно отказавшись от мысли осилить неизвестно для чего написанный текст. Даже изредка по-прежнему попадавшиеся стилистические блестки превращались в таком мильё (словечко во вкусе самого Лурье) в нечто даже на вид несъедобное.

Еще была книга «Письма полумертвого человека» (2003), написанная в соавторстве с Дмитрием Циликиным. Талантливый журналист и блестящий эссеист, сойдясь на страницах «Часа пик» (тамошняя их «переписка» и составила книгу), наградили друг друга интонацией, которую я назвал бы кокетливым брюзжанием (в случае Циликина) и брюзгливым кокетством (в случае Лурье). Про кровавую гэбню и протекший унитаз в одном тоне. В логике и стилистике анекдота: «Потерялась собачка… маленькая… беленькая… пушистая… сука… блядь… греб твою мать, не могу, на хрен, жить при советской власти!»

Самуила Лурье спас Гедройц. Не столько псевдоним, сколько маска. Этакий еврейский, можно даже сказать, местечковый простачок, но себе на уме. И не спрашивайте, есть ли такие… Еврейский простачок, из номера в номер и из года в год печатающий в «Звезде» то, что у Лурье, в бытность его самим собой, называлось «беспорядочным чтением». То есть, конечно, критическими заметками о действительно беспорядочном чтении: Гедройц литературный процесс не отслеживает, на обобщения не претендует. Пишет почти всегда хорошо, иногда блистательно, – как писал некогда сам Лурье. Правда, с поправками.

Потому что Гедройц печатается в «Звезде», а «Звезда» журнал концептуальный. Скверный, но концептуальный. Здесь есть свои священные коровы, священные козы, священные ослы и козлы – целый скотский хутор (если угодно, «Красная книга») священных животных. Здешний критик, как верный Руслан, должен знать, на кого следует лаять, кого – при малейшей попытке к бегству – рвать в кровавые клочья, а перед кем – независимо от его собственного поведения – подобострастно вилять хвостом.

Полный Гедройц это, увы, со всей неизбежностью и верный Гедройц. Но, опять-таки, есть нюансы…

Верный Руслан свободен, потому что угадывает – и исполняет – хозяйские приказы с опережением, угадывает и исполняет, прежде чем их сформулирует сам хозяин. Разумеется, это всего лишь иллюзия свободы, но ведь и свобода сама по себе не более чем иллюзия.

К тому же «Красная книга» верного Гедройца по большинству позиций совпадает с соответствующими служебными инструкциями конвоиров (прошу прощения, соредакторов «Звезды») – и вечная верность не требует поэтому особых усилий над собою.

Почти не требует. Ну, похвалишь Кушнера (сквозь зубы). Или Витицкого (но он к тому же в другом журнале твой собственный работодатель). Зато сбалансировано глухим рычанием встретишь Людмилу Штерн и Владимира Марамзина. И загрызешь насмерть нью-йоркского интригана Владимира Соловьева и тель-авивскую сплетницу Нину Воронель – чем тебе не свобода? А уж с не входящей в официальную мафию интерпретаторов и душеприказчиков Бродского Ольгой Глазуновой, или с не печатающимся в «Звезде» прозаиком Андреем Бычковым, или с незаслуженно, на твой (и на мой) взгляд, раздутым  поэтом Сапгиром можешь и вовсе обойтись, как Содом с Гоморрой.

Гедройц разделяет политические пристрастия Самуила Лурье и обоих редакторов «Звезды», поэтому имена академика Сахарова, Галины Старовойтовой, Анны Политковской и даже Виктора Шендеровича звучат для него как команда: «Гулять!» – он срывается с места и победоносно поскуливает. Он и Пелевина любит, принимая этого по-буддийски равнодушного мизантропа за непримиримого оппозиционера. Не говоря уж (за рамками книги «Полный Гедройц») о «сахарных» шутках Сорокина… И, напротив, малейший намек на антисемитизм звучит для Гедройца командой: «Фас!»

Достается за это даже священнику Михаилу Ардову. Дурацкий, конечно, священник, и шутки у него точно такие же. Но та, что вызвала божественный гнев Гедройца, как раз недурна: Анатолий Найман в молодости торопливо заканчивает какую-то халтуру, спеша на любовное свидание. Ардов-старший (отец мемуариста), глядя на него, замечает: «И жид торопится и чувствовать спешит!»

Звучат в «Полном Гедройце» и отзвуки других, скорее, смутных обид – на тупую и близорукую академическую науку, на всеобщее торжество серости, на ничтожные литературные премии, на жизнь… Ну, да не в «Звезде» же толковать о беспросветной серости – пусть и блистательным слогом!

В какую-то из «сорока семи ночей», анализируя одну из целой сотни прочитанных за четыре года книг, еврейский простак Гедройц сокрушенно, но вместе с тем и не без тайной зависти вздыхает над нею:  «Всё нехорошо. Кроме текста».

Именно этими словами и в тех же самых чувствах представляется мне справедливым закончить и эту рецензию.     


Виктор Топоров
 











Lentainform