16+

Кого понимает под карликами и журавлями писатель Юзефович?

09/03/2009

ВИКТОР ТОПОРОВ

Первый лауреат «Национального бестселлера» Леонид Юзефович выпустил новый роман «Журавли и карлики». Сначала в трех номерах «толстого» журнала «Дружба народов» (что само по себе нынче редкость), а потом отдельной книгой. Она и выдвинута сейчас все на тот же «Нацбест», числится в фаворитах и активно обсуждается в литературных кругах. По общему мнению, Юзефович написал свою лучшую книгу. Пожалуй, это и впрямь так.


  Прекрасно помню, как выиграл «Нацбест» – голосами двух петербуржцев (Павла Крусанова и Елены Шварц) – москвич Юзефович. Историю своего лоббирования в его пользу (а главным образом, против Дмитрия Быкова) предал тогда же огласке Вячеслав Курицын, завершив (полу)правдивый рассказ кодой: залоговые аукционы выигрываются точно так же!

Менее известно, как тогда «Князь ветра» Юзефовича вообще попал в шорт-лист. Премию присуждали в 2001 году  впервые, в регламент записали, что шорт-лист состоит из пяти-шести наименований, а роман Юзефовича по итогам предварительного голосования занял шестое место.

Уверенно опережали его Дмитрий Быков (с лучшим своим романом «Оправдание»), Сергей Болмат с замечательным романом «Сами по себе», Эдуард Лимонов, Александр Проханов, Владимир Сорокин.

Прекрасный роман у Юзефовича, сказал я тогда коллегам по оргкомитету премии, и надо включить его в шорт-лист, но есть опасность, что, столкнувшись с необходимостью сделать концептуальный выбор между, допустим, Сорокиным, Прохановым и Лимоновым, наше Малое жюри проголосует за «нейтрального» Юзефовича.

Так оно в конце концов и случилось.

И было воспринято всеми как торжество справедливости.
Не в последнюю очередь потому, что признанного в литературных кругах мастера ретродетектива (одним из таких ретродетективов и был «Князь ветра»), каким был и остается первый лауреат «Нацбеста», как раз тогда лихо и бесповоротно обходил на вираже Борис Акунин со своим Фандориным (а у Юзефовича был Путилин).

Впрочем, и «проснувшись знаменитым», Юзефович не полез под юпитера, а, напротив, с подчеркнутой скромностью отошел в тень. И вот теперь, девять лет спустя, написал и выпустил свою лучшую книгу. Тогда как Акунин давно уже поставляет на книжный рынок исключительно макулатуру, которую хочется – по заветам советского времени – поскорее обменять на «книжные талоны».

«Журавли и карлики» написаны в узнаваемой авторской манере, хотя и не без влияния еще одного живого полуклассика – Владимира Шарова, в каждом из романов которого на тот или иной лад трактуется идея мессианства.

У Юзефовича на смену мессианству пришло самозванство: трое героев романа в разные времена выдают себя за сыновей и наследников и притязают на «отцовское» достояние. Причем Акундинов – «сын» Василия Шуйского – живет в XVII веке, Путято выдает себя за спасшегося от тобольской казни цесаревича, а живущий в наши дни Жохов всего-навсего претендует на временный постой в «отцовском» дачном домике.

Все трое умеют укатываться колобком и от бабушки, и от дедушки; все трое лишь чудом выживают в предложенных им автором обстоятельствах (при этом Акундинов – лицо историческое, один из первых русских поэтов, в каком качестве он и представлен в томе «Русская силлабическая поэзия» в «Большой библиотеке поэта»); каждый из них ухитряется – вольно или невольно – принести в жертву кого-то другого.

Об Акундинове пишет, жизнь Путято исследует и с Жоховым то здесь, то там сталкивается четвертый главный персонаж романа – историк и журналист Шубин, мучительно пытающийся в первые годы гайдаровских реформ свести концы с концами. Образ наверняка не лишенный автобиографических черт.

Сами эти столкновения и пересечения, кажущиеся Шубину (и рассказчику) указующим перстом судьбы. Мне же в этих «поисках предназначения» видится, скорее, парадоксальное влияние телесериала «Остаться в живых». Кстати говоря, именно так – «Остаться в живых» (но не Lost) – мог бы называться и сам роман Юзефовича.

Меж тем как подлинное название его почерпнуто у Гомера, повествующего о вечной схватке журавлей с пигмеями (карликами). По одной из интерпретаций (предложенной в тексте романа), это столкновение духовных и материальных потребностей и желаний.

Центральные события романа разворачиваются в 1993 году и достигают кульминации в дни расстрела Белого дома: Жохов (как считается) гибнет, а Шубину – чуть ли не словами Евгении Альбац – указывают на дверь: «Вон из профессии!»
Здесь же в очередной раз аукается и тема самозванства: и «мятежник» Руцкой, и «демократ» Ельцин объявляют себя президентами без оснований (первый никем не избран, второй – низложен). Кстати говоря, и Шубин, и в особенности Жохов – фамилии говорящие, – и как раз эта авторская находка не показалась мне особенно удачной.

Критика приветствует «Журавлей и карликов» как (очередной и, возможно, лучший) роман о 1993 годе. Мне же кажется, что роман все-таки несколько о другом – и не зря мой младший сверстник Юзефович, сделав героев своими ровесниками,  отнес действие на пятнадцать лет в прошлое.

Кризис среднего возраста?

Нет, не то. Скорее, то, что начинается по окончании этого кризиса.

В сорок с лишним лет наступает расцвет, наступает акме, – и,   по справедливой мысли Юзефовича, приходит последняя пора, когда происходящему в мире сопереживаешь активно, сопереживаешь, так или этак вмешиваясь в события (а если и не вмешиваясь, то это тоже еще не вынужденный, а добровольный выбор).
Становишься на сторону журавлей, или на сторону пигмеев, или сознательно отказываешься от участия в этой вечной схватке.

Но, даже отказавшись, все равно выходишь на развилку: засуетиться ли, подобно Жохову, или уйти в себя, подобно Шубину?

Важно – и об этом Юзефович пишет открытым текстом, – что это самая последняя возможность сделать выбор.

И столь же важно, что, даже сделав его в ту или иную сторону, ты все равно очутишься на острове из сериала Lost, постоянно трясущемся в пространстве и во времени, как в первых сериях Пятого сезона.

Ты все равно очутишься где-нибудь вроде Москвы-1993. В которую стремительно превращается уже сейчас, по выходе романа, Москва-2009.

Конечно, «романной» философии Юзефовича присущ и трезвый беллетристический расчет: читать о шестидесятилетних – никому не интересно; писать о сегодняшних сорокалетних шестидесятилетний автор может только вприглядку; значит, приходится переносить действие в пору своей собственной акме. А она пришлась на первую половину девяностых.

Но получилось все равно здорово.

Обсуждать премиальные перспективы «Журавлей и карликов» было бы с моей стороны бестактностью. Хотя не сказать о том, что это идеальный – и по типу, и по качеству – роман на Букеровскую премию (скорее,  на английскую, чем на русскую), я просто не вправе.    


Виктор Топоров











Lentainform