16+

Хорошо ли режиссер Трелиньский переделал Рахманинова и Чайковского

28/04/2009

Хорошо ли режиссер Трелиньский переделал Рахманинова и Чайковского

В рамках подготовки к гастрольному сезону в Мариинском театре прошла премьера одноактных опер, данных в один вечер: «Алеко» Рахманинова и «Иоланты» Чайковского. Постановщик Мариуш Трелиньский был уже известен питерским меломанам своими постановками «Мадам Баттерфляй» и «Короля Рогера» – и особого подвоха от него не ждали. Однако на премьере впечатления и оценки публики расположились в секторе от недоумения до возмущения.


  Постановку «Алеко» можно было бы смело предварить подзаголовком «Она хохотала», поскольку Земфира постоянно хохочет – независимо от того, бьют ли ее по лицу, объясняется ли она с мужем, предается ли страсти с юным любовником или получает удар ножом в живот. «Мужья! Идите над рекой могилы свежие копать», – говорит Старая цыганка в финале. Однако цыгане уносят лишь труп Молодого цыгана, а Земфира остается лежать на сцене.

Поскольку я был за рулем и исконно русский способ постижения смысла «режиссерского замысла» мне был противопоказан, в антракте я купил буклет – это ныне очень модная штучка среди глубокомысленных режиссеров, в которой они разъясняют простому зрителю масштаб своих откровений. Открыв, я начал читать те вдумчивости, что объясняли зрителю Мариуш Трелиньский и Петр Грущиньский – «литературный консультант и оперный драматург» режиссера: «Земфира умирает, до конца издеваясь над Алеко, который вел себя как самец и поступил не по-мужски». Видимо, «по-мужски» – это отправить жену с молодым любовником в месячный вояж на Кипр. А вот и еще одна разгадка: «Тело Земфиры лежит, не замечаемое никем, как падаль». Здорово – но при чем здесь опера Рахманинова?

Впрочем, и к опере «Иоланта» следующая постановка имела очень опосредованное отношение. Действие начинается с видеопроекции в стиле телепередачи «В мире животных»: во время исполнения интродукции по марлевому занавесу резво носится в разные стороны какая-то антилопа гну. Затем ее, похоже, убивает охотник – и марлю поднимают. (Позже тушку антилопы с перерезанным горлом ни к селу, ни к городу опустят на веревке из-под потолка на сцену.) «Красивый сад с роскошной растительностью. Павильон в готическом вкусе… Иоланта собирает плоды, ощупью ища их на деревьях», – написал Модест Чайковский в либретто; то же – и у его брата в музыке. Ан нет, не угадали! – «В пустой, убогой комнате – одинокая Иоланта», пишет Трелиньский в своем синопсисе, и мы видим на сцене некий куб без трех стенок.

Дальше впечатление дурдома усиливается. Со словами «Вот тебе лютики, вот васильки» подруги Иоланты, наряженные сестрами милосердия, устраивают нечто вроде эротических упражнений у ложа дочери короля (Иоланта все время валяется в кровати строго по центру куба). Альмерик, оруженосец короля, обряжен в совершенно дурацкий костюмчик и выглядит точь-в-точь как гнусный бюрократ с карикатуры журнала «Крокодил» (напомню, согласно композитору и либреттисту, действие происходит в горах южной Франции в XV веке). Роберт и Водемон почему-то появляются в спортивных костюмах и с лыжами; Знаменитое ариозо «Кто сможет сравниться с Матильдой моей» Роберт исполняет, ежесекундно прикладываясь к карманной фляге. «В ней все опьяняет и жжет как вино!» – заканчивает он и поспешно уносится за угол – а вскоре появляется снова, застегивая штаны и вытирая об них руки… 

Подобными помойками с сетчатым забором – так оформлена сцена в «Алеко», оснащены все мельчайшие оперные театры Германии, где в таких интерьерах режиссеры-«модернисты» ставят всё – от мюзикла «Чикаго» до «Онегина». Вращающийся куб отсылает нас к постановке «Макбета» в Ла Скала Грэмом Виком, а его обжитое пространство – к «Риголетто» Дэвида Паунтни. Ручные фонари в руках персонажей «Иоланты», черно-белое оформление сцены и фьюжн психбольницы со станцией скорой помощи, кажется, прямиком пришли в Мариинский театр со сцены Амстердамской оперы из «Иоланты» 2004 года режиссера Иво ванн Хове. Просто раньше мы резко критиковали такие режиссерские откровения, а теперь сами начали лепить одноразовые постановки. Впрочем, продукция эта сделана «в доле» с фестивалем в Баден-Бадене – отсюда и Трелиньский, и типично германская похабщина на сцене.

Кстати, о музыке: «не нравится постановка – закрой глаза и слушай», часто шутят операманы, основываясь на горьком опыте. И тут мы подошли к самой печальной странице повествования: дирижер Павел Смелков в «Алеко», казалось, просто спал – настолько размазаны были все темпы; оркестр играл, как ансамбль на танцах в парке культуры и отдыха. Женская часть хора звучала, как встреченные Остапом Бендером во 2-м доме Старсобеса седенькие старушки в платьях из наидешевейшего туальденора мышиного цвета, которые что-то пели, напряженно вытянув сухие шеи. Мужская же группа пела, как хор МВД на второй день после недельной рыбалки. А если бы вы действительно закрыли глаза, то решили, что Сергей Семишкур (Молодой цыган) весь спектакль болтался в петле на виселице, пытаясь при этом выкрикивать рубленые стихотворные строфы Маяковского. У исполнительницы партии Земфиры Вероники Джиоевой из всего диапазона были хорошо слышны всего несколько нот. Как только г-жа Джиоева начинала петь, мне хотелось воскликнуть вслед за Алеко: «Молчи! Мне пенье надоело, я диких песен не люблю».

На уровне столичного театра выступили только Сергей Алексашкин (Старый цыган) и Эдем Умеров в роли Алеко. Под стать им был и Александр Гергалов (Эбн-Хакиа в «Иоланте»), хотя в этой опере можно было наблюдать чудовищный miscasting, то есть явные ошибки в назначении солистов на роли: по-хорошему обладатель яркого лирического баритона Гергалов, несомненно, должен бы был петь Роберта, а исполнявшему эту партию Владиславу Сулимскому надо занять почетное место солиста хора: для его  тембра голоса это – потолок. Певший Водемона г-н Скороходов – очень выразительный характерный тенор, которому не стоит выходить за круг таких ролей, как гудошник Ерошка и стрелец Кузька. В утешение меломанам басу Михаилу Киту удалось создать могучий и скульптурный образ исполненного благородства Короля Рене.

Занятая в заглавной роли Ирина Матаева сценически была довольно убедительна – однако ее голос, прекрасно подходящий для опер Моцарта и композиторов эпохи барокко, для Иоланты откровенно маловат. Более того, слишком «крепкими» партиями она так расшатала свой вокальный аппарат, что надтреснутые и визгливые ноты в верхнем участке диапазона звучат душераздирающе, а пока еще звучащий на центре голос вот-вот истает.

Единственный раз режиссер вспоминает в своем пояснительном буклете о Чайковском, который – согласно Трелиньскому – «совершил странное самоубийство: стакан воды с бациллами холеры решил вопрос». Среди выходившей после премьеры из театра публики то тут, то там можно было услышать вздохи смутного сожаления о том, что «вопрос» с постановщиком «Алеко» и «Иоланты» не был решен подобным образом.    

 

Кирилл Веселаго









Lentainform