16+

Надо ли ругать Сергея Михалкова за то, за что его ругают?

08/09/2009

ВИКТОР ТОПОРОВ

В 198… году сорокалетний прозаик и критик Е., входящий в лютую столичную активность с не слишком явным еще валютным уклоном, яростно ополчился; 1) на советскую литературу как таковую; 2) на Союз писателей СССР и в особенности РСФСР как цитадель сталинских соколов, хрущевских холопов и брежневских бездарей; 3) на Сергея Владимировича Михалкова лично.


  Одновременно Е. вступал – в ПЕН-клуб, в «Гринпис», в Эмнести Интернешнл, в Международную лигу защиты животных, в «Апрель», в «Мемориал» и – до кучи – в Союз писателей РСФСР, в прудках которого тоже по-прежнему водились жирные аппетитные караси. И подгадал так, чтобы как раз накануне решающего голосования в секретариате СП РСФСР самая разоблачительная из статей появилась бы в самом «передовом» на тот момент еженедельнике «Московские новости». «Съедят и не подавятся, – так рассудил этот гений саморекламы. – Ну, а если взбрыкнутся – тем хуже для них».

Однако в назначенный день разгромная статья не вышла. А когда взбешенный и недоумевающий Е. позвонил в редакцию, его, попросив подождать на линии, переключили на другой номер.

– З-з-знаете, В-в-витенька, – со всегдашним легким заиканием заговорил невесть откуда взявшийся (а вернее, конечно же, восседающий у себя в начальственном кабинете) Михалков, – в-в-вы в-в-о-т пишете (в неопубликованной статье!) б-б-буквально следующее: «С-с-стыд и п-п-позор состоять в советском союзе писателей». Так вот, мы решили в-в-вас от этого стыда и позора р-р-раз и навсегда избавить!

На новопреставленных нынче принято вешать всех собак. На Сергея Владимировича Михалкова – тем более. И, надо признать, многие из этих упреков выглядят трудно отразимыми. Вот пишет, скажем, у себя в ЖЖ «бедная девушка» (она же любящая дочь и мать) о кончине детского поэта: «Сто чертей тебе в сраку!» – и что тут  ответишь? Что «сто чертей» – это, слава богу, еще эвфемизм? Или пеняет Михалкову мандельштамовским «ворованным воздухом» коллега Золотоносов: мол, «дядя Степа» писал только заведомо разрешенные вещи. И, наконец, все без исключения припечатывают С. В. Михалкова репликой из шварцевского «Дракона»: все, мол, учились в драконовской школе, но почему ты, мерзавец, был первым учеником?

 О «ста чертях» – к Беломлинской; ей, надо полагать, виднее. О «разрешенных вещах» – характерно признание Михаила Булгакова в разговоре с женой: я, мол, тоже всё время целюсь в ту мишень, за которую выдают всевозможные заманчивые призы; вот только ружье у меня, похоже, кривое – раз за разом промахиваюсь. О «первом ученике» – упрек блестяще одаренному отличнику был бы правомерен в устах у отчаянных хулиганов и заядлых прогульщиков. Как по сходному поводу заметил Грэм Грин, побывав на спектакле «Носороги», – не пойму, почему эта пьеса считается тираноборческой; ведь воевать с чудовищами главный герой начинает только после того, как ему самому окончательно отказывают в приеме в носороги!

«Школа у нас одна – советская, – вот только класс разный», – удачно пошутил однажды про себя и про своих коллег-шахматистов наш земляк гроссмейстер Тайманов. Естественно, он имел в виду класс игры.

Показательна история с «гимнюком». Как известно, услышав это оскорбление, Михалков не бросился на обидчика с кулаками (что было бы смело), не донес на него в НКВД (что было бы подло) и не «прижал» его в силу своих номенклатурных возможностей (как поступил бы на его месте любой другой из литературных начальников). Нет, он всего-навсего сострил в ответ: «Гимнюк не гимнюк, а петь будешь стоя!» И как в воду заглянул – на шестьдесят лет вперед.

В начале 2000-х одним из самых яростных противников «гимна со словами» оказался писатель с диссидентским и эмигрантским прошлым Владимир Войнович. Он даже сочинил откровенно хулиганский текст гимна на каноническую музыку – этот текст был опубликован, да и вообще широко разошелся по стране.
Но тут Войновичу дали Государственную премию: еще не нынешнюю многомиллионную, а не слишком весомые как для преуспевающего прозаика, так и для немецкого пенсионера  десять тысяч у.е. И пошел Войнович в Кремль к Путину. Пошел как миленький. И принял у него из рук заслуженную награду. То есть в буквальном смысле: спел михалковский гимн стоя!

А вот, кстати, о премиях. Сижу я двадцать лет назад на всероссийском совещании переводчиков. Председательствует откровенно скучающий Сергей Михалков. Доклад делает одна из главных переводческих шишек. Жалуется, естественно, на недостаточное внимание партии и правительства к такому исключительно важному творческому занятию, как  художественный перевод. Премий нам, говорит, в частности, никогда не дают!

Михалков тут же, оживившись, перебивает докладчика: «Н-н-ну, кому не дают, а вам-то как раз только что дали! Т-т-три т-т-тысячи рублей!»  Дали, соглашается бездарь, но это произошло в такой не праздничной атмосфере… «А п-п-по-моему, – возражает Михалков, – создание праздничной атмосферы – прямой долг того, кому вы-п-п-писали три тысячи рублей!»

И, кстати уж, о праздничной атмосфере. Умение создавать ее – фирменный стиль обоих Михалковых: и Сергея Владимировича, и Никиты Сергеевича (а отцу, по-моему, сейчас «воздают» и за сына; возможно, в первую очередь именно за сына). Никита Сергеевич умеет привлекать деньги – спонсорские и государственные – и тратит их не скупясь. Сергей Владимирович тоже был по этой части большим докой – еще в отсутствие каких бы то ни было частных спонсоров. Жил и жить давал другим, по одной немецкой поговорке.

Что, собственно, ставят сейчас в вину Михалкову, не так уж важно. Хотя общеизвестно: крови на нем нет и не было (а ведь могла бы – при его-то чуть ли не пожизненных возможностях). В сталинское время он вел себя, скорее, по правилам справедливо прослывших «вегетарианскими» хрущевской и брежневской эпох.

Зажимал, говорят, и в конце концов фактически убил Олега Григорьева. Ну, насчет «фактически убил» – это демшизово. Фактически и практически этого замечательного поэта убила водка, – а вообще-то, игемон, не ты меня подвесил… А зажимать, да, – зажимал. Так ведь и Пушкин Тютчева зажимал. Не говоря уж о Бенедиктове.

Коллега Золотоносов пишет о михалковском антисемитизме, это нуждается в существенном уточнении. Михалков, разумеется, считал себя аристократом (советским аристократом!), считал себя советским боярином – и, в общем-то, в открытую презирал «смердов». Черную писательскую кость – в том числе и даже в первую очередь. А ведь тогдашнее определение столичного писателя как «пятидесятилетнего еврея в сером костюме» ничуть не утратило актуальности и по сей день. Правда, имеется у этого типа и антипод, – пятидесятилетний русак в перманентном похмелье, с утра одетый в то, в чем заснул накануне. Михалков презирал и тех, и других совершенно одинаково – и старался избегать их по мере возможности, хотя долг службы велел ему знаться и с теми, и с другими. И с третьими, и с четвертыми, и с пятыми, и с десятыми – и презирал он их всех.

Презирал и все власти, которым служил, кроме, естественно, Отца Народов. Но презирать Сталина было как-то не принято – как минимум при его жизни. А остальным служил: плюнь, да и поцелуй у злодея ручку! Михалковское ноу-хау заключалось не в том, что он плевал в сторону (в сторону Запада, в сторону Пастернака, в сторону безродных космополитов; так вели себя все), а в том, что исхитрялся получать по тройному тарифу – отдельно за плевок в сторону, отдельно за поцелуй ручки, отдельно за государеву службу.

А ты не служи царю Ироду! А ты не будь первым учеником! И это возвращает нас к вопросу о том, кто, собственно, предъявляет Михалкову злорадно-торжествующие упреки (наконец-то, мол, сдохла гадина, беломлёй ее во все дыры!).

Мафусаила-отличника атакуют хорошисты и троечники. Дети хорошистов и троечников, внуки хорошистов и троечников, правнуки хорошистов и троечников. Не сегодня-завтра подтянутся и праправнуки. Феноменологически или, если угодно, монографически – то есть будучи вырван из двойного контекста сменяющих одна другую политических эпох и спешащих  догнать одно другое литературных поколений собственных обвинителей, – Михалков, разумеется, беззащитен.

Если же об этом двойном контексте не забывать, если честно, а главное, постоянно брать на него поправку, то перед нами – пример исключительно удачной литературной и номенклатурной карьеры, пример невероятно долгой, бурной и счастливой жизни, пример завидной витальности и столь же завидной адаптивности (хотя с этим, разумеется, всё не так однозначно, потому что приспособляемость замешена на беспринципности или как минимум на умении постоянно поступаться принципами), перед нами пример первого ученика, чуть ли не сто лет просидевшего на первой парте, – и если уж осмеивать его, то делать это нужно с последней парты или из коридора, куда тебя выгнали до конца учебного года, а то и пожизненно, – а вовсе не со второй парты, не с третьей и не с четвертой.
Да и вообще, шварцевский «Дракон», если вспомнить его финал, – штука, ничуть не менее двусмысленная, чем, на взгляд Грэма Грина, ионесковские «Носороги»! Не нравится бургомистр – получайте в драконы вице-бургомистра! Да и, не будем забывать, уже получили.     

 

Виктор Топоров











Lentainform