16+

Стоит ли ожидать массовых акций протеста в городах России?

28/09/2009

Стоит ли ожидать массовых акций протеста в городах России?

Ряд западных и отечественных экспертов предрекают России рост безработицы, а затем и социальной нестабильности. В качестве будущих горячих точек называли моногорода, теперь - Тольятти. «Город 812» собрал петербургских социологов, чтобы узнать, существует ли опасность роста социальной напряженности в России в целом и в Петербурге в частности. И чем это для нас может обернуться.


- В опубликованном недавно докладе Кричевского-Иноземцева «Постпикалевская Россия» сделан прогноз – социальное напряжение в России будет только нарастать. Зафиксированы ли  такие тенденции, или авторы доклада выдают желаемое за действительное?

        Татьяна Протасенко, руководитель социологического центра «Мегаполис»:

– Из наших исследований и из исследований коллег следует, что какие-то волнения, конфликты и прочее могут быть только ситуативными в определенных точках России, и они могут быть связаны с ситуацией на конкретных производствах. Да, есть проблема моногородов, и она усугубляется отсутствием у населения мобильности, это идет из советского времени – когда человек был закреплен за территорией, за производством, был немобилен в голове, немобилен в социальном смысле.

А в Петербурге, по нашим опросам, примерно 15% респондентов говорят, что в связи с кризисом у них есть протестные настроения. Но из этих 15 процентов в Петербурге пойдут на площадь очень незначительное количество. Протесты, связанные с идеологическими вещами, для нашего общества  сейчас, к сожалению, нехарактерны.

        Владимир Сократилин, исполнительный директор консалтинговой фирмы  "Решение ":

– Доклад Кричевского-Иноземцева мне напомнил доклад Белковского-Дискина, и я сразу начал воспринимать его в рамках того, кто это заказал и зачем. В Москве никто ничего про Пикалево не знал, и вдруг оно взорвалось совершенно неожиданно для них. И теперь они говорят: «жизнь после Пикалева».  Хотя когда группа компаний ЛСР готовилась к строительству в Ленинградской области цементного завода, мы проводили маркетинговое исследование. И там было видно, что цемент ЛСР, скорее всего, убьет цементный завод в Пикалеве, потому что оборудование  в Пикалеве устаревшее. Вся наша вертикаль власти проспала этот момент, они думали, что как-нибудь разрулится само собой. Но не разрулилось.

А до того были события в 2006 году в Кондопоге. Наша компания выполняла тогда работы по заказу мэра Петрозаводска. Кондопога считалась социально благополучным городом, там действительно все было хорошо, директор Кондопожского комбината за всем следил. И вдруг такой вот взрыв. То, что это получит мощную подпитку от населения, никто не ожидал. Даже те, кто это поджег.

А дальше движение ДПНИ, которое этим руководило, решило развить успех в Петрозаводске. Вот это было совсем серьезно, потому что в Петрозаводске ситуация – и социальная, и межнациональная -  гораздо хуже, чем в Кондопоге. Но у ДПНИ была такая эйфория от победы в Кондопоге, что они, в отличие от нас, подготовились очень плохо. Провели митинг, на который пришло очень мало народу, приняли резолюцию, текст которой сотрудник одной из спецслужб просто украл – попросил почитать, схватил и убежал. А другой у них не было.

- То есть вывод такой: возбудить народ можно очень легко и также легко можно успокоить.

– Нет, это не так. Вот я анализировал события в Кондопоге и Петрозаводске. Что  там было? А было так: люди думали, что впереди у них нет перспектив.

– В чем это выражалось? Деньги зарабатывали,  безработицы не было…


– А ни в чем это внятно не выражалось. Выражалось в некотором ощущении. Они волнуются, но ничего не делают, потому что сейчас все в порядке. Но волнение все время есть. Они волнуются, что оборудование, на котором они работают, изношено, что невозможно конкурировать с более современными производствами. Что придут иностранцы и все купят.

Вот в Кондопоге казалось, что просто штиль. А произошел взрыв.

И вот что меня сейчас по-граждански беспокоит, а профессионально удивляет: произошла большая авария на Саяно-Шушенской ГЭС, погибших почти столько же, сколько на «Курске». Но эта авария нас как бы не взволновала. У нас даже траура в стране не было. Это нехороший признак. Общество наше укололи, а ответа не последовало. То есть имеет место спячка, но это неспроста.

Очень опасная точка Тольятти, например. Там очень сложная проблема. И в условиях сложившейся системы власти ее решить практически невозможно, потому что она требует нетривиального, смелого решения. А кто возьмет на себя ответственность?

- Предположим, завтра ДПНИ, КПРФ или кто-то еще приходит в Тольятти и организует массовые акции протеста. Это возможно или нет?

– Я думаю, что это вполне возможно. И тогда все доверие, например, к Путину, разлетится в щепки в дни. Сейчас он строит олигархов, ругает чиновников, а когда придется занять позицию по отношению к определенной острой ситуации, вот тогда и будет плохо. А такая угроза есть.

В такой ситуации обычные социологические методы не работают. Вот мы спросим человека: «Ты за или против?», а он, скорее всего, скажет не правду, а скажет, как надо. Здесь социологические методы должны стать более глубокими, надо понять факторы, которые определяют социальную напряженность.

– Можно ли установить прямую зависимость – чем больше падают доходы населения, тем выше напряженность?


        Тамила Железняк, директор по развитию консалтинговой группы «Город Мастеров»:

– В нормальных обществах есть ограничения, которые не дают напряженности расти. Первое ограничение – частная собственность. Это очень мощное ограничение.  Людям, у которых нет чувства защищенности частной собственности, нечего терять. А у нас – вы знаете, что будет с вашей частной собственностью завтра? Вторым ограничителем социальной напряженности является культурная толерантность. У нас, к сожалению, об этом говорить не приходится. И третий ограничитель – лояльность  к закону, с которой тоже дела в России далеко не блестящие.

        Евгения Громова, президент WorkLine Group:


– Есть два вида мотивации, положительная и отрицательная. «За Родину, за Сталина» и заградотряды с пулеметами сзади. Система хорошо работает, когда есть пряник и кнут. У нас с кнутами проблема. У нас выключатели, которые ограничивают, делают общество предсказуемым, не работают. Но в условиях, когда отсутствуют нравственные ограничения, сами эти пряники становятся ограничителями. То есть страх потерять все становится ограничителем. Рефлексы общества притупились, а нас учили по физиологии, что чем слабее реакция на раздражители, тем сильнее раздражители тебе нужны. А чем более сильные раздражители, тем выше риски. Это и беспокоит, и настораживает. Человеку свойственно работать,  совершая осмысленные действия. Пускай, хоть маленькая мыслишка, но она должна быть. А если ты работаешь автоматически, то компенсируешь ты это нарастанием тревоги. А это очень хорошая почва для того, чтобы поднести спичку.

        Андрей Вейхер, профессор Государственного университета – Высшей школы экономики:

– Мне кажется, что мы очень злоупотребляем словом «общество». Мы в начале 90-х делали расчеты: для того чтобы около каждой станции метро кипел митинг, достаточно кипения двух процентов  населения (70 тысяч человек). А для того чтобы эти два процента вышли на улицу, надо чтобы за каждым из вышедших стояло пять человек, которые такой выход одобряют. В сумме кипение – это всего 10 процентов населения.  Остальные девяносто нас в этом смысле могут не интересовать.

Тогда вопрос – что нас здесь собрало? То, что мы не знаем иных форм сдвига расклада властной элиты, кроме такого публичного проявления неподчинения, против которого становятся бесполезны силовые воздействия. Такое неподавляемое неповиновение становится индикатором слабости власти. Оно ободряет уже политических агентов, желающих стать новой властью. Обсуждая прогноз площадных форм успешного выбивания уступок у власти, мы, по сути, пытаемся ответить на вопрос: какой массы должны стать такие выступления, чтобы неповиновения стало практически ненаказуемо? Для моделирования цепной реакции накопления критической массы взрывов социальной напряженности нужны новые методы изучения.

- В докладе Кричевского-Иноземцева среди потенциальных очагов социального недовольства значатся несколько городов Ленинградской области: Пикалево, Бокситогорск, Волхов, Тихвин. Насколько корректен этот список?

        Мария Мацкевич,  старший научный сотрудник Социологического института РАН:


– По данным опросов, количество готовых сейчас участвовать в массовых протестах мало отличается от начала кризиса. Что в стабильные годы, что в нестабильные – данные примерно те же самые.

Если мы вспомним нашу новейшую историю, то самые массовые забастовки были в середине 90-х. В них участвовало менее 3 процентов населения. Более того, есть исследования, сделанные постфактум, в которых проанализированы все эти акции девяностых годов. Так вот, наибольшим успехом пользовались те, которые поддерживались в той или иной форме губернаторами.  Не то чтобы они это как-то специально организовывали, но как минимум не препятствовали. Естественно, тогда другими были отношения между губернаторами и центром.

Если мы обратимся к более близкому времени, то наиболее массовые акции протеста связаны с монетизацией. И что очень важно, они проходили в столичных городах, где, помимо прочего, есть доступ к телеэфиру. А то, что мы обсуждаем сегодня, – выступления в  небольших городах. И всероссийскими социологическими опросами такие вещи не выявить хотя бы потому, что в массовых опросах доля этих моногородов ничтожна.

В небольших населенных пунктах, где умирает промышленность, происходит маргинализация населения – наркотики, алкоголизм, криминализация.  Все это приводит к социальной апатии, а отнюдь не к социальным протестам. С точки зрения социально-экономической атмосферы это очень плохо. Но это не та напряженность, которая приводит к массовым выступлениям.

Небольшие моногорода часто так отдалены от всех центров, что журналисты туда не добираются. Если там что-то происходит, то это либо вообще не становится известным, либо становится известным спустя очень длительное время и не представленное, как картинка. Известно – то, что не представлено на телевидении, вроде как и не случается. А в тех моногородах, которые находятся рядом с мегаполисами  и куда могут добраться журналисты,  социальные проблемы всегда менее острые.

        Татьяна Протасенко:


– К слову о малых городах, которые находятся недалеко от мегаполисов. Мы недавно проводили  ряд опросов о желании области объединиться с городом. Так вот, это желание резко возросло за последние три недели. Если раньше желающих в области было меньше 50 процентов, то сейчас это где- то 57. А в городе примерно 40 «за» на 20 «против». Здесь люди боятся, что область будет тянуть деньги. А в области  самое большое желание объединиться с городом на севере. А на юге области желающих намного меньше.

- Можно ли назвать другие вероятные очаги напряженности?

Роман Могилевский,  научный руководитель Агентства социальной информации:
– Я думаю, напряжение в нашем обществе нарастает, и свидетельствуют об этом не столько события снизу, сколько события сверху. Тот, кто наблюдает внимательно за политической ситуацией, видимо, уже заметил эрозию элит и такое тихое, но заметное расхождение внутри правящего класса, позиций, точек зрения. Пока еще не такая острая ситуация, но много же не надо для того, чтобы в обществе что-то произошло, не обязательно ста процентов общества. Достаточно активистов. А вот здесь, как мне кажется, влияние достаточно серьезное.

Вот эта эрозия солидарности рано или поздно приводит к взрыву. С моей точки зрения, Россия нуждается в хорошей встряске. Та стабильность, которая у нас сейчас есть, – это стабильность недоразвития.

В 60-е годы я работал в НИИ комплексных социальных исследований и руководил группой, которая занималась планами социального развития Пикалева и Бокситогорска. Я помню последнюю свою тогдашнюю поездку в Пикалево. Автобус едет по абсолютно заледенелой дороге,  набит битком. Но никому, кроме нас, не страшно. На лицах написано полное равнодушие: что будет, то и будет. Это жуткое впечатление. Люди даже не беспокоятся о том, что они могут погибнуть.

Советское общество  было обществом идиотов. Кто такой идиот? Идиот – это человек, такой же, как и все остальные, только он о будущем не думает. Часть из этих идиотов сейчас управляет нами – слава богу, если не все. Никто ни о чем не думает наперед. Как и предсказывали, сейчас кончаются бокситы. Значит, люди из Бокситогорска вынуждены будут переезжать в Пикалево. Вот что делать в этой ситуации? Ведь это не политическая ситуация, это жизнь. Думаем ли мы сейчас об этом? Какие мы инструменты создаем? Не те инструменты, которыми пользуется господин Путин, когда он сгибает Дерипаску, а реальные инструменты.

У нас в обществе вообще низкая мобильность. И климат тяжелый. И коммуникации плохие. В общем, сложнейшая проблема. Может ли такой очаг  стать очагом взрыва? С моей точки зрения, нет. Он может стать тогда, когда начнутся коммуникативные процессы, когда профсоюзы начнут более активно обмениваться информацией, когда в других таких же местах начнутся серьезные движения. Но еще раз повторяю: в России все сверху происходит.

        Евгения Громова:

Чтобы социальное напряжение стало массовым, должны быть сформулированы некоторые единые требования.  А они везде разные. Социальные, экономические проблемы они разные для разных регионов.  И для разных групп. У нас нет сформулированного списка  страхов, потерь или отсутствия чего-то. Каждый может рассуждать, что вот эта компания разорилась, но другая работает и у нее все неплохо. У одних плохо. А в другом городе жируют. Не сформулировано пока единого поля, базы.

- Вам не кажется странным поведение нашего общества: например, студентам военные кафедры отменили, начали их в армию забирать – а студенты и  не вздумали бунтовать?

        Мария Мацкевич:

Потому что студенты видят другие способы решения проблемы – например, взятку дать военкомату или в аспирантуру пойти. Другая сторона проблемы – для совместных действий нужно место, где бы проблема обсуждалась. Пенсионеры, которые были недовольны монетизацией – это люди, которые встречаются на лавочках, в поликлиниках, магазинах, транспорте, в собесе. Они постоянно пересекались. Вообще – когда люди участвуют в массовых протестах?  Когда верят, что это повлияет на ситуацию. Либо от отчаяния – если ничего другого не остается.

Выйти на площадь, как разовое действие в каком-то смысле проще, чем предпринимать стратегические просчитанные действия. Есть достаточное количество  людей, которые писали письма против башни «Охта-центра», ездили в районную администрацию, отдавали их, потом нужно было поехать в другое место, сдать там. И это требует от них гораздо больше усилий, чем один раз сходить на митинг. В этом случае гражданское общество проявляется гораздо больше, чем в выступлениях на площадях.

        Татьяна Протасенко:

Важна еще система ценностей, в которой человек рассуждает. Что для него наиболее важно?  Идти на площадь, или остаться дома, сварить суп. Идеологические ценности у нас сейчас совершенно целенаправленно замещаются ценностями потребительского общества. Почитайте статью президента Медведева. Там что ни предложение, все ценности потребительского общества.  У него в статье потребление рождает свободную личность. Хотя это не факт.

В таких условиях некоторые протестные факторы, имеющие нематериальную основу -  борьба за исторический центр, например, могут уходить на другой план. У нас еще очень велико недопотребление в обществе, поэтому сходить в магазин интереснее, чем на митинг в защиту какого-нибудь здания.

- Какие действия властей могут спровоцировать ситуацию? Какие – успокоить?

        Андрей Вейхер:

Все, о чем мы здесь говорили, сводится к тому, что локальные недовольства конкретными событиями очевидны и их можно предсказать даже не социологически, а экономически – там, где будут закрываться заводы, школы и больницы, не будут выдавать зарплату, там будут возникать группы социальной напряженности. Готовность же таких групп к организованным выступлениям можно социологически оценить лишь вероятностно. А выяснить, где будет горячо – это требует агентурной формы «исследования».

        Владимир Сократилин:

Предпосылок для социального взрыва может быть очень много. При том, что социальная напряженность растет в целом среди почти всего населения страны,  в стране сложилось несколько очагов, где эти факторы подходят к опасной границе. Имеются точки, где может произойти локальный социальный взрыв. Но в большей части этих точек никаких исследований не проводится. Все мнения чисто умозрительные. Чиновники регионального уровня несколько этим озабочены. Кое-кто из них хотел бы доложить губернатору, что в таких-то точках у нас все нормально, а в таких-то – нет. Но это пока только желание, потому что денег на исследования нет.     
 

Подготовили Антон Мухин, Сергей Балуев





3D графика на заказ

установка натяжных потолков в москве








Lentainform