16+

Исаев это не Штирлиц, это человек-функция

26/10/2009

ВИКТОР ТОПОРОВ

Телесериал «Исаев» - приквел легендарных «Семнадцати мгновений весны» и в своей первой части «Бриллианты для диктатуры пролетариата» – ремейк одноименного фильма 1975 года, запомнившегося прежде всего Кайдановским в роли графа Воронцова. Именно этот образ не столько реабилитировал «отдельных представителей белого движения» (прямая реабилитация была тогда невозможна), сколько романтизировал их и превратил всех поручиков Голицыных и корнетов Оболенских в образцы для подросткового подражания.


     

  Причем произошло это в массовом порядке – в отличие от истории со всколыхнувшим, прежде всего, интеллигенцию польским фильмом «Пепел и алмаз», показанным десятью годами ранее. «Послевкусие» легендарного сериала Татьяны Лиозновой было и вовсе ошеломляющим. Начало увлечения нацистской эстетикой и символикой (все эти свастики и «зиг хайли»), впервые отмеченного именно тогда, было не более чем побочным эффектом. «Семнадцать мгновений весны» вызвали мощный патриотический подъем – и, как ни странно, несколько исправили ситуацию с «сексом, которого в СССР не было». Анекдот «Лучше семнадцать мгновений со Штирлицем, чем всю жизнь с моим мужем» имел отчетливо эротический характер. А социологические опросы, проведенные в самом конце 1990-х, наглядно продемонстрировали: большинство населения желает видеть во главе государства нового «Штирлица». То есть истинного арийца с нордическим характером, умеющего (в отличие от отечественных футболистов) обыгрывать немцев, в том числе и на их поле. Юлиан Семенов был до поры до времени верным сыном Партии и, главное, органов госбезопасности, – и в творчестве своем он развил (а частично и породил) все облагораживающие институт ЧК/НКВД/ОГПУ/КГБ мифы – и о «чистых руках» сподвижников Железного Феликса, и о самоотверженной работе «за линией фронта», и о мудро-гуманной профилактике «в тылу», и, наконец, об «андроповских реформах», которым так и не суждено было воплотиться в жизнь. Правда, уже в перестройку он вроде бы написал нечто прямо противоположное – но написал так скверно (прежде всего, в литературном отношении), что никто ему не поверил. Штирлиц во всех своих инкарнациях и его послевоенные клоны уверенно перевесили в читательском и зрительском сознании «кровавую гэбню», о которой писатель – и сын репрессированного гэбиста – в последние годы жизни, словно бы внезапно прозрев, завел речь. Убежденный сторонник советской власти, каким казался, да, скорее всего, и был Юлиан Семенов, писал по меркам подцензурной литературы довольно смело. Может быть, даже весьма смело. Герои его романов вели острые политические диспуты, в которых, однако же, последнее слово неизменно оставалось за «идейно выдержанными» персонажами (метод этот, позаимствованный Семеновым у Достоевского, применительно к творчеству последнего называют полифонией, хотя уместнее было бы, наверное, говорить о псевдополифонии, причем в обоих случаях). Помимо последнего слова в споре, у «коллективного Штирлица» имелся еще один – может быть, главный – аргумент: победоносное шествие коммунизма по планете. С победоносной практикой нынче дело швах. «Коммунизм сохранился только на Кубе и на нашей университетской кафедре!», по слову одного американского профессора-антисоветчика. Идеализированный граф Воронцов (в образе, скажем, адмирала Колчака) восторжествовал над агентами Коминтерна и заплечных дел мастерами. Штирлиц уцелел – но только в своей антифашистской ипостаси от Татьяны Лиозновой. А вот молодой Штирлиц aka Исаев от Сергея Урсуляка при ближайшем рассмотрении спасает бриллианты отнюдь не для диктатуры пролетариата (и уж подавно не для голодающих Поволжья), а для нужд всемирной революции (по Троцкому) и/или для торжества партхозноменклатуры (по Ленину – Сталину). Конечно, всех этих Аграновых, Бокиев и Будниковых и самих расстреляют не позже, чем через семнадцать лет. Не уцелеют и «Штирлицы». Никаких агентов под прикрытием у нас к началу войны не останется, кроме двух «пятерок» английского происхождения – одной в Оксфорде, а другой – в Кембридже.

Собственно говоря, именно в этом и заключается трагизм, который (наряду с восстанием масс или, если угодно, с мощным пассионарным взрывом 1920-х) стоило бы противопоставить трагизму белого движения, – и нельзя сказать, чтобы режиссер «Исаева» такой возможностью целиком и полностью пренебрег. Однако сделано это робко и как-то непоследовательно.

Противопоставить правду пролетариата (во всей условности этого термина) правде белых, но и неправду – неправде, как это сделано в «Тихом Доне» или хотя бы в «Сорок первом», Урсуляк, находясь во власти сегодняшнего односторонне «белого» дискурса, не решается. Даже героического чекиста Шелехеса, решившего не возвращаться на родину, убивает у него в телефильме неизвестно кто, – то ли немцы, то ли эстонцы, то ли сами «товарищи».

По сути дела, режиссер идет на подмену, причем двойную: во-первых, изобразив своего Исаева-Штирлица еще большим аристократом, чем его главный оппонент граф Воронцов; а во-вторых, расфокусировав само их противостояние. И белые, и красные борются в телефильме не друг с другом (этот мотив остается далеко за кадром), а прежде всего – с немецкой резидентурой в маленькой, но гордой (кстати, с большой симпатией показанной) независимой Эстонии. До лобового столкновения (идеологического в том числе) дело не доходит. За иные ниточки следовало бы – хотя бы для интереса – потянуть, но режиссер не решается даже на это.

Вот два примера. Графиня Воронцова объясняет бывшему мужу, что дети – у бабушки, а бабушка живет у себя в усадьбе, где ей «оставили флигелек»… Ну, не оставляли помещицам флигельков – ни в Октябрьскую революцию, ни во Французскую! (В Английскую буржуазную – да, бывало, оставляли.) Но граф безмолвствует.

А вот писатель Никандров в тюрьме говорит Исаеву: «Как же мне вас не ненавидеть? Вы же из ЧК!» Я русский дворянин и офицер, – возражает на это будущий Штирлиц, – и тут бы спору и разгореться, но он, увы, заканчивается.

(«Даю вам честное слово порядочного человека, потомственного дворянина и члена партии с тридцатилетним стажем!» – сказал мне однажды советский литературный вельможа. «Уберите одно самоопределение из трех, причем любое!» – возразил ему я. Знаменитый русский писатель Никандров вполне мог бы найтись со столь же насмешливым ответом.)

Уже подмечено – Исаев в исполнении Даниила Страхова это не Штирлиц (при всем фантастическом внешнем сходстве с Тихоновым), а Фандорин, причем – бесспорно лучший из кино- и теле-Фандориных. Человек-функция. А значит, и человек-фикция.

Фикцией оказывается и весь этот красивый, местами даже нескучный телефильм. В котором корнет Оболенский служит в ЧК, а поручик Голицын готовит патроны для решающей битвы со спецслужбами возглавляемой социал-демократами Веймарской республики.

А тройки, естественно, уносятся к яру. Тройки Особого Совещания – в том числе.     
 


_Ранее: ________________________________________________________

Господи, это я, Эдичка!
К вопросу о «брехне Тараса»a>
Долгая жизнь в эпоху перемен
Элегия по умирающему животному
И от этого ушел, и от того
Почему премию «Большая книга» отдали Владимиру Маканину
Домовые котлеты и домовые мухи
Свет земной и небесный
Чужие здесь не ходят
Литературный хит-парад-2008. Версия Виктора Топорова
Литературный критик об авторском кино и его любителях
Можно ли узнать из художественной литературы, чем закончится кризис?
Чем отечественное ТВ заменило борьбу с Америкой?
За что мы, авторы, нас, редакторов, так не любим? И наоборот
Кого понимает под карликами и журавлями писатель Юзефович?
Как Глеб Павловский написал открытое письмо и на что оно оказалось похоже
Зачем на отечественное ТВ вернули В. В. Жириновского?
Зачем Юлия Латынина написала еще один роман про Кавказ?
Почему запрещают «Россию-88» и разрешают «Олимпиус Инферно»?
Что будет делать Михалков после победного для себя съезда кинематографистов?
Хорошо ли быть Гордоном на отечественном ТВ?
Может ли кризис благотворно сказаться на поэзии?
Какие интимные тайны раскрыл в своих записках сексолог Лев Щеглов
Что нового о Сергее Довлатове можно узнать из его первой биографии?
Почему о недостатках и достоинствах «Нефтяной Венеры» Александра Снегирева стоит говорить сейчас?
Евровидение в хорошем смысле
Кто из шорт-листа «Большой книги» получит три миллиона?
Что нового о долларе и нефти можно узнать из антикризисных книг?
Хорошо ли, что «Национальный бестселлер» достался Андрею Геласимову?
Зачем в ТВ смотреть на Мережко и Макса Фрая
Как можно, а как нельзя критиковать в российской литературе. Ответ М.Золотоносову
Москва. Перемирие на реке могут ли петербургские писатели примириться с московскими. И наоборот
Главное в телевизионном кино это не драки и не постельные сцены
Может ли четвертый роман быть лучше первого
Как изменился русский язык под напором кризиса
О злодеях и героях в поэме «День «Зенита»
Какими новыми способами пытается рассмешить зрителя отечественное ТВ?
Почему Тарантино такая скотина?
Надо ли ругать Сергея Михалкова за то, за что его ругают?
Зачем петербургские поэты осенью перемещаются в Крым?
Зачем отечественное ТВ заинтересовалось «проблемой-2012»
Что можно было бы узнать из романа «Околоноля», если бы его написал Сурков про самого себя
Тайная интрига Русского Букера
Зачем писатели на самом деле ходили к Путину?

Виктор ТОПОРОВ








Lentainform