16+

Новости партнёров

Lentainform

Что бы сейчас делал Сахаров, если бы не умер 20 лет назад

15/12/2009

Что бы сейчас делал Сахаров, если бы не умер 20 лет назад

Андрей Дмитриевич Сахаров умер 14 декабря 1989 года во время второго Съезда народных депутатов. В этом году Сахарову могло исполниться 88 лет, но невозможно представить его в нынешнем политическом пейзаже, который исчерпывающим образом описывается двумя строчками из классической зековской песни: «А на вышке все тот же надоевший чекист».


   Приняв самое активное участие в создании термоядерного оружия, получив все мыслимые советские награды (Герой Социалистического Труда 1953, 1955, 1962; лауреат Сталинской в 1953-м и Ленинской премий в 1962 г.), Сахаров вдруг вынырнул после суда над Синявским и Даниэлем (1966) из самых суперсекретных недр военно-промышленного комплекса и добровольно сверзился с его высот, восстав против всей Системы в целом. Поворотная веха в его жизни – книга «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», которая вышла на Западе в 1968 году – в год «пражской весны», когда было ощущение, что социализм готов надеть на себя маску с человекообразным лицом.

Следуя известной формуле, можно сказать, что суд над Синявским и Даниэлем разбудил Сахарова, и он развернул агитацию. Назвать ее революционной или антисоветской невозможно, потому что его взгляды поначалу совсем не были радикальными. Он не призывал к экономической инверсии режима, он просто вдруг ощутил себя свободным и начал свободно высказываться по любым вопросам, например, указывая на необходимость юридического оформления гражданских свобод.

В «Памятной записке» (1971), отправленной Брежневу, академик предлагал: «Вынести на всенародное обсуждение проект закона о печати и средствах массовой информации… Принять законы, обеспечивающие простое и беспрепятственное осуществление гражданами их права на выезд за пределы страны… Расширение возможностей и выгодности частной инициативы… Рассмотреть вопрос о постепенной отмене паспортного режима… Прекратить глушение иностранных радиопередач…».

В условиях тоталитарного режима в СССР (пусть и находившегося в периоде распада) это было настолько неожиданно, что власти 12 лет (!) не могли придумать, что с Сахаровым сделать. Пока перед скандальной Московской Олимпиадой не сослали его без суда в Горький, куда был запрещен въезд иностранцам, под гласный надзор КГБ. Такого еще не было, чтобы заласканный властью секретный академик, привыкший к бытовому комфорту и разным «бзикам», которые домашние должны были неукоснительно удовлетворять (Виктор Некрасов, например, был потрясен, когда увидел, находясь в гостях у Сахарова, что академику грели не только кисель, но и селедку, потому что он любил все тепленькое), вдруг всем пренебрег и, несмотря на угрозу лишиться не только благ, но и самого элементарного, несмотря на угрозу сесть в тюрьму и умереть в ней при темных обстоятельствах, стал открыто критиковать режим в СССР, нарушая и то лицемерие, на котором все держалось, и договор с властью: лояльность и конформизм в обмен на блага.

А Горький в этом смысле был еще и тем хорош, что там с конца 1960-х гг. в магазинах не было жратвы. Сахаров отметил в письме президенту АН СССР А. П. Александрову от 20 октября 1980 г.: «Да, у меня есть крыша над головой (в Горьком говорят, что эта квартира – бывшая явка КГБ), а жена привозит из Москвы мясо, масло, творог и сыр, которых нет в Горьком». Понятно, что в этом был умысел: вот поживи без академических благ…

Поэтому абсолютному обывательскому большинству Сахаров казался «не от мира сего», глупым, непрактичным, «простаком», как назвал его одиозный «профессор» Николай Яковлев в статье «Продавшийся и простак» (Голос Родины. 1974; «продавшимся» был Солженицын). Таким же Сахаров казался и Михаилу Горбачеву, и агрессивно-послушным нардепам I и II съездов, каждый из которых считал себя умнее и выше запинающегося кривоватого чудака. Глумливо осклабившиеся лица узбекской делегации казались кадром из фильма о гонимом толпой пророке.

Кстати, все эти его особенности, над которыми зал съезда откровенно потешался, были следствием инсульта после принудительного кормления – во время ссылки в Горьком в 1980 – 1986 гг. Сахаров держал три голодовки, его насильно кормили через зонд в больнице (это была разновидность пыток, одобренная Андроповым), и после одного такого кормления у него случился инсульт. Однако в основе характера академика неожиданно оказалась «непробиваемая человеческая упрь» (выражение А. Ремизова), которой вроде бы неоткуда было взяться после сталинской школы конформизма. А взялась!

В 1975 г. известность получили слова Михаила Бахтина: «Человек или больше своей судьбы, или меньше своей человечности». Сахаров был прямой и яркой иллюстрацией первой части тезиса, доказательством того, что это возможно. То есть он очень логично и незаменимо вписался в русскую социально-психологическую парадигму.

Отказ от лжи и свобода высказываний – естественно, при наличии всех наград, означавших высшее государственное признание заслуг и международную известность, делали его опасным коммунистическому режиму и крайне неприятным для академиков и писателей, которые в письмах в «Правду» в августе – сентябре 1973 г. дружно осуждали его. Думаю, им и команду подавать не потребовалось, лаять начали сами. И пока Сахаров своим поведением спасал образ российского интеллигента, академики от Басова до Энгельгардта, писатели от Айтматова до Щипачева, кинорежиссеры от Александрова до Юткевича этот образ старательно искажали, ведя себя, как и положено советским людям, – «применительно к подлости».

Кстати, и в 1970-е, и в ссылке академик не оставлял научную работу, и как пример можно привести две интересные работы, в которых была сформулирована гипотеза многолистной модели Вселенной – бесконечной последовательности 4-мерных континуумов с чередующимся общекосмологическим сжатием и расширением (каждый континуум называется «листом»). 

К концу жизни политические взгляды Сахарова, естественно, изменились (см., например, его проект «Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии», подготовленный Сахаровым), и в итоге он стал символизировать третий идеальный образ России, противостоящий двум наиболее распространенным: не дореволюционная монархическая Россия, «которую мы потеряли», и не коммуно-советское прошлое, а новая демократическая Россия, освободившаяся от «национальных архетипов» и движущаяся в сторону цивилизованных стран. Этот третий образ актуален сегодня, но сказать об этом так, чтобы и страна услышала, и власть не смогла сделать вид, что заложило уши, мог бы только Сахаров. А впрочем…

Удалось задушить в дружеских объятиях Солженицына, фактически промолчавшего последние 10 лет своей жизни. Думаю, что Сахаров в лучшем случае оказался бы в эмиграции. И по этой причине даже хорошо, что Сахаров умер в самом начале реформы, не дожив до XXI века, в котором ему пришлось бы последние силы тратить на бесплодную борьбу с режимом. В России надо жить долго, а умирать вовремя.         

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ, фото 7dn.ru