16+

Что обещал фестиваль «Балтийский дом» и что выполнил

18/10/2010

ЛИЛИЯ ШИТЕНБУРГ

Юбилейный «Балтийский дом» обещал ударную программу – и выполнил обещанное сполна. Спектакли были разного качества, но бессодержательных дней на фестивале не было


Когда «Балтийский дом» только начинался, словосочетание «европейский театр» в Петербурге звучало как отрицательное определение: «рассудочный», «холодный», «не нуждающийся в актерах», исчерпывающийся «волюнтаристскими экспериментами» и т.д. Те, кто пытается нести этот вздор и сейчас, воспринимаются так, как им и положено – как троглодиты. Переоценить влияние юбиляра на театральный Петербург невозможно.

Нестандартный фестивальный ход – привезти и показать старые спектакли (так делать вообще-то не следует, требуется открывать новое) – оценить по достоинству можно, вероятно, лишь прожив в этом городе с этим фестивалем лет пятнадцать (шаги «Балтийского дома» в первые несколько лет были предсказуемо робки). Спектакли Някрошюса надо не только смотреть – но и пересматривать. Они сложные.

Восстановленный специально для «Балтдома» «Отелло» и вторично привезенный прошлогодний «Идиот» создали уникальную возможность для того, чтобы механизм восприятия местной публики был не только верно настроен (на шедевры), но и отлажен. Непрофессиональная часть зрителей обменивалась опытом: в пятичасовом «Идиоте», – поделилась народной мудростью одна дама, – надо вытерпеть первый акт, а дальше пойдет, как по маслу. Дороже вот этой честной, терпеливой, скромной зрительской попытки как можно лучше подготовиться к пониманию сложного произведения искусства вообще мало, что может быть. Ну разве что дарованная к третьему просмотру «Отелло» профессиональная способность отличать театральную метафору от метонимии.

А Някрошюс в своей режиссерской риторике очень часто пользуется именно воспроизведением целого образа по его части, отчего в этой крохотной частице и концентрируется художественная энергия неотразимой мощи: дождь – это знаменитые «плачущие ворота» (когда капли текут из невидимого источника, не падая сверху, а только струясь по створам ворот), отчий дом – это только запертая дверь, водруженная на спину Дездемоны, баня – это просто взмах длинных женских волос и «вода, которая течет», – а откуда, уже неважно (ну вот хоть в дырочку от цветочного горшка), и так далее.

Мир спектаклей Някрошюса чист и простодушен, зато сам взгляд художника, отрезающий все «лишнее», устроен сложно. Это и дает повод говорить об особой «вещественности» его образной системы. И нельзя сказать, чтобы Шекспир сильно сопротивлялся: Отелло недаром требует свой платок и больше ничего – как вещественную частицу чего-то метафизически необъятного (а маленький кусочек ткани в крупный красный цветочек – лишь часть свадебных простыней). И единственного ностальгически пронзительного соло трубача, играющего знаменитый ныне вальс из «Отелло», хватает, чтобы начать реветь не хуже някрошюсовских ворот – натурально, от холодной рассудочности происходящего, должно быть…

Абсолютной вершиной фестиваля стал показ спектакля Кристиана Люпы «Персона. Мэрилин». Польский гений по-прежнему не разменивается на мелочи, сосредоточившись исключительно на поисках души средствами театра. Мэрилин Монро за считанные часы до смерти. Ее играет Сандра Коженяк, внешне немножко похожая на Мэрилин – в основном за счет ощущения тотальной виктимности героини. Мэрилин здесь – совершенная жертва. «Ты важнее, чем Христос!» – фиксируется спектакль на шокирующей реплике. Ну да – ко всему прочему Мэрилин – еще и общезначимая публичная жертва.

Игру Сандры Коженяк уже назвали бесстрашной (во многом благодаря тому, что на голом теле актрисы – только кофточка) – малодушных у режиссера Люпы нет, все его артисты прошли особый иррациональный путь срастания с персонажами: текст спектакля и тот рождался из актерских импровизаций (отчего его литературная ценность невелика). Обнаженная Мэрилин лежит на столе в заброшенном павильоне киностудии в ворохе какой-то ветоши. Она прислушивается к себе, пытаясь сосредоточиться на чем-то главном (предлог – работа над образом Грушеньки в «Братьях Карамазовых»). На самом деле Мэрилин готовится расстаться с измучившим ее телом, как от этих нелепых тряпок, – и это не только смерть.

Четыре вторжения в лабораторное пространство Мэрилин – четыре попытки определить, ограничить «персону», насильственно приписав некие «свойства» тому, что стремится от них избавиться, превратившись в «человека без свойств» – то есть высшую форму жизни духа. Паула приходит репетировать с Мэрилин Грушеньку – и твердит готовящемуся к отлету существу какие-то педагогические банальности о лихой русской удали и пьянящем бабьем счастье в селе Мокром. А мисс Монро лишь тоскливо воет на одной ноте «Ми-и-итя! Ми-и-итя!» – она подчинится наставнику, пустится в дикий пляс, но Грушенька закономерно ускользнет, вырвавшись на свободу только к концу спектакля.

Мэрилин подчиняется, в том-то и дело. Ее обнаженное тело раздирают разнонаправленные силы: желание одновременно и обрести свободу, и избавиться от неопределенности. И выпустить на волю душу – и создать роль. И сбросить налипшие на тело кинодивы взгляды – и насладиться своим изображением, убедившись, по крайней мере, что ее лицо и тело – существуют («Покажи!» – требует она каждый раз у щелкающего фотоаппаратом фотографа Андре). Случайный, практически анонимный секс с придурковатым местным вахтером (маньяк? художник? какая разница?) – из той же серии опытов освобождения-закабаления: проверить, что тело наличествует. Осознать, что оно утратило смысл. Мэрилин – секс-символ, но секс – это не вся Мэрилин. Красота ускользает.

Тут явно нужен доктор. Доктор приходит. С его версией «свойств» все просто: алкоголичка, нимфоманка, невротичка. Она не спорит, даже подтверждает, но спокойный сторонний наблюдатель тут – пациентка, а не доктор. Потому что с тем, что она вырастила, психоанализу не справиться (и новорожденная Грушенька  швыряет в доктора туфлей).


Все идет к финалу: вокруг стола суетится съемочная группа (в иной транскрипции – адепты некоего эзотерического культа), на столе лежит голая Мэрилин, на большой экран онлайн проецируется ее изображение, камера по кругу панорамирует зал, зрители оказываются запечатлены (то есть пойманы – или оставлены для вечности) точно так же, как и кинодива, затем следует неуловимая подмена картинки (монтажный стык незаметен) – и тело Мэрилин на экране внезапно загорается – умирая, очищаясь, возрождаясь в буйном пламени. «Все души, совершив свой печальный круг, угасли» – говорилось в «Чайке» Кристиана Люпы. И продолжают гореть, не сгорая, – дают понять в его «Персоне. Мэрилин».

Остальные показанные на фестивале спектакли были сыграны рядом с Люпой, после Люпы. И выдающаяся попытка современной трагедии – «Медея» Камы Гинкаса, и замечательная роль Игоря Гордина в весьма противоречивой «Кроткой» Ирины Керученко, и двойная акция гражданского мужества организаторов фестиваля: грузинская «Дама с собачкой» и «Час восемнадцать» московского Театра. doc (обе – по-разному – совершенно беспомощные в театральном отношении). И безбожно глупая и, по всей вероятности, страшно модная инсценировка горьковских «Детей солнца» Люка Персеваля, – все это было потом (и многое требует отдельного подробного разговора).

Но пришел Кристиан Люпа и заново определил возможности театра и человека. Всего лишь. Кстати, произошло это на фестивале «Балтийский дом». Хороший был фестиваль.
 

Лилия Шитенбург





3D графика на заказ

установка натяжных потолков в москве








Lentainform