16+

Льва Толстого сегодня не любит государство, церковь и интеллигенция

10/12/2010

ВИКТОР ТОПОРОВ

Присуждение «Большой книги» Павлу Басинскому за художественно-документальное исследование «Лев Толстой: бегство из рая» (первая премия) и Виктору Пелевину за роман «t» (третья премия), - за роман, в котором иронически и фантасмагорически обыгрывается все тот же сюжет ухода из Ясной Поляны, - обернулось своеобразным торжеством великого юбиляра – и успех толстовского по объему, чтобы не сказать по замаху романа Александра Иличевского «Перс» (вторая премия) лишний раз подчеркнул эту и без того очевидную закономерность.


                    Правда, специальный приз «За вклад в литературу», ранее присуждавшийся здравствующим писателям преклонного возраста, а сейчас впервые доставшийся  давным-давно ушедшему, вручили не Льву Толстому (то есть не его тени), а Антону Павловичу Чехову (у того тоже юбилей), но и так получилось неплохо, особенно с оглядкой на Запад. Для которого, как ни крути, существуют всего три русских писателя: Толстой, Достоевский и Чехов. Вернее, на современный вкус, в таком порядке: Достоевский, Чехов, Толстой. Достоевского на Западе боятся, Чехова любят, Толстого экранизируют (и вновь и вновь переводят – буквально только что вышла новая английская версия «Войны и мира», тоже, очевидно, приуроченная к юбилею).

В романе «t», кстати, граф Толстой вполне себе противится злу насилием, то есть ведет себя как ученик русского ницшеанца (а в иных оценках – русского фашиста) Ивана Ильина, с подачи Никиты Сергеевича Михалкова вроде бы сильно почитаемого нашим премьером. «Мочить в сортире» – лозунг явно ильинский, впрочем, и Виктору Олеговичу Пелевину он не чужд.

В романе «Generation П» нынешний третий лауреат «Большой книги» выводит нынешнего первого лауреата под более чем прозрачным псевдонимом Павел Бисинский – и замачивает его в сортире в буквальном смысле слова: восседая орлом в деревенском нужнике, Бисинский произносит торжественную речь (правда, не о Толстом, а о Пушкине), – как вдруг гнилые доски подламываются, литературовед проваливается в выгребную яму и после небольшой паузы как ни в чем не бывало продолжает свою речь уже оттуда.

Юбилей Толстого прошел, тем не менее, по российским меркам более чем скромно – и, если отвлечься от полугосударственной «Большой книги», – отнюдь не на имперском уровне. Оно, конечно, годовщина смерти…

Вспоминается история тридцатилетней давности. В одной маленькой питерской организации, специализирующейся в области культуры, решили отметить четверть века собственного существования. Выбили из города деньги, сняли банкетный зал в хорошем ресторане – и вдруг, о проклятье! Выяснилось, что банкет назначен на день смерти Ленина. «Но не отменять же его? Ведь уже уплачено», – вздохнул один. «Да и вообще, день смерти отмечать не принято», – поддакнул другой. «Послушайте, о чем вы говорите? – возопил третий. – Какая смерть? Какая годовщина? Ленин для нас всегда живой!» И банкет прошел в назначенный день.

Так что же, Лев Николаевич для нас тоже всегда живой? Оно, конечно, так, хотя дело все же не в этом. Толстого сегодня, как это ни парадоксально, не любят. Не любит его государство, не любит церковь, не любит интеллигенция. Ну, а народ?.. 
Народ, как сказано у другого классика, безмолвствует.

Разумеется, никто не оспаривает творческого величия Толстого, который не любил Шекспира только потому, что видел равного себе соперника лишь в Гомере. Хотя с изобретением кинематографа, а затем и телевидения главный художественный дар Толстого – умение писать людей (и исторические лица, и вымышленные персонажи) так, чтобы они выглядели как живые и запоминались навсегда, – оказался этими техническими новшествами несколько нивелирован.

То есть Раскольников, князь Мышкин, братья Карамазовы, и т.д. – это все-таки не живые люди, а условные эманации творческого гения Достоевского («не фигуры, а селедки», по слову Гоголя, сказанному про предшественников Рафаэля). А вот Наташа Ростова, Пьер, князь Андрей, да и какая-нибудь Элен (ну, и Наполеон с Кутузовым) словно бы не написаны пером, а сотворены из плоти и крови. Это редкий и удивительный дар – чуть ли не божественный или, если угодно, равнобожественный.

Единственными полноправными преемниками Толстого в этом плане можно назвать Михаила Шолохова и американца Уильяма Фолкнера. И понятно, что именно такой оживляющей бесчисленных Галатей и столь же бесчисленных Пигмалионов прозе составил серьезнейшую конкуренцию кинематограф со своими зримыми образами.
Но интеллигенция не любит Толстого (недолюбливает)  за то, что его слишком сильно любила советская власть. За девяностотомное собрание сочинений практически в каждом доме. За Сергея Бондарчука и за профессора Мейлаха.  За «Льва Толстого как зеркало русской революции» – гениальная, что ни говори, ленинская формула – гениальная и гениально точная.

В 1914 году, когда разразилась Первая мировая, Томас Манн высказался в том духе, что, мол, при Толстом никогда бы не могло произойти подобного безобразия. Однако столь же верно было бы и другое гипотетическое предположение: капитализм с империализмом никогда бы не прорвало в их слабом звене, по Марксу, – в России, – не расшатай эту страну квазирелигиозной проповедью, антигосударственными высказываниями и экзистенциальным примером личного бунтарства великий старец.

То есть, за что любил Толстого Ленин, литературу вообще-то не любивший, понятно. Столь же понятно, за что любила его советская власть – некритически, как все ленинское,  и по инерции. Ну, а современный интеллигент из вчерашних совков любимца советской власти (которым за семьдесят лет перекормили в принудительном порядке) не больно-то жалует, что, пожалуй, тоже легко объяснимо.

Нынешней же власти – при всей ее деидеологизированности – Толстой не мил как антигосударственник, как бунтарь и не в последнюю очередь как еретик. Последнее – потому что власть в три четверти уха прислушивается к РПЦ, а сама церковь великого писателя по-прежнему не прощает.

Не прощает – и простить не может в том числе и по формальным причинам, ведь он так и не покаялся. Как пусть и не отлученного (отлучение Толстого это миф; анафему ему провозглашали по собственной инициативе лишь отдельные наиболее рьяные попы), но отрешенного от синодальной церкви грешника.

В книге Басинского все эти непростые вопросы самым тщательным образом обойдены – то ли из деликатности, то ли по простодушию – и сама она столь же безыдейна, как нынешнее государство, – и как раз по этой причине полугосударственной премии более чем заслуживает. Ведь вроде бы и надо в юбилейный год про Толстого, но непонятно – как. А вот как у Басинского – то есть никак (в идеологическом смысле) – и надо.
Ну, а пелевинский кукиш – он и есть кукиш. Интеллигенции он нравится по определению; власть его в свойственной для себя манере не замечает, а РПЦ более-менее резонно полагает, будто пелевинский кукиш показан Толстому  (и только Толстому) – и, соответственно, ничего не имеет против этого. В конце концов, староверы считают кукишем троеперстье, но мы же с ними не согласны, не правда ли?                             

ранее:

Кем лучше быть – прогнозистом или аналитиком?
«Цари» – большой и маленький – еще дружат, а их свиты уже воюют
Нити расправы над Кашиным ведут во Псков
Что надо делать Ходорковскому, чтобы выйти из тюрьмы?
Константин Эрнст сделал политический прогноз
Русский Букер, бессмысленный и беспощадный











Lentainform