16+

Чем мне запомнится литература 2000-х

28/01/2011

ВИКТОР ТОПОРОВ

В нулевые годы старейшим из творчески активных поколений (равно как и самым творчески активным из старших) продолжали оставаться так называемые шестидесятники. Тотальное оскудение и обмеление вместо финишного рывка к провиденциальному пьедесталу почета – так можно суммарно охарактеризовать их общий вектор.


                 Шестидесятники

Одни – как покойный Аксенов – впали в художественное своеволие, граничащее с разнузданностью; другие – как Андрей Битов или Владимир Войнович – сосредоточились на пустопорожней имитации даже не прошлого своего писательства, но писательства как такового; третьи, чуть помоложе, – будь это наш земляк Валерий Попов, его московский однофамилец Евгений, ахматовская сирота Найман, унылый «невозвращенец» Кабаков или столь же унылый похабник (Виктор) Ерофеев, – вроде бы исправно писали и, главное, столь же исправно печатались, но лучше бы они этого, право, не делали. Некоторым исключением из общего правила стал в первой половине десятилетия Александр Проханов, но и он уже года три-четыре как превратился в ходячую пародию на себя; откровенно пародийный характер приобрела и редактируемая им газета «Завтра» с ее объятьями, безоглядно распахнутыми каждому предположительно патриотически настроенному потенциальному спонсору.

Второе исключение – более-менее сохраняющий былую силу Владимир Маканин (но не как автор конъюнктурно-халтурного «Асана», а как создатель чрезвычайно живого персонажа – старца-эротомана в романе «Испуг», – старца, в котором легко угадывается и обобщенный образ всего литературного шестидесятничества).

Семидесятники

Судьба семидесятников сложилась, на мой взгляд, еще печальнее. Сыграли в «ящик» Татьяна Толстая и Михаил Веллер, замолчал Саша Соколов – и, опять-таки, зря не замолчали едва ли не все остальные (и пример Людмилы Петрушевской в этом отношении достаточно показателен). Конечно, к этому поколению можно условно отнести много и в целом интересно пишущего Эдуарда Лимонова и одного из двоих нынешних живых классиков Владимира Сорокина, но все же такое отнесение будет сугубо условным. Блеснул, правда, в начале десятилетия романом «Голая пионерка» ныне покойный Михаил Кононов – и все десять лет твердо и уверенно прошагал по литературному плато Леонид Юзефович, где-то на полпути окончательно обогнав вроде бы поначалу вырвавшегося вперед Бориса Акунина.

Семидесятники из-за рубежа при ближайшем рассмотрении оказались литературным блефом (кроме, понятно, того же Соколова, тоже замолчавшего Юрия Милославского и в какой-то минимальной мере Сергея Юрьенена). Навязанные было нам «вражескими» голосами и собственными «толстыми» журналами той же ориентации как пророки в чужом отечестве, они так и не создали ничего путного.

Говорю сейчас о прозе, но и с поэзией ситуация в «колбасной» эмиграции точно такая же. Одним словом, давняя мысль генерала-диссидента Григоренко о том, что в подполье можно встретить только крыс, нашла в восстановившейся в правах «другой литературной действительности», включая и забугорную, твердое фактическое подтверждение. «Я говорю про всю среду, с которой я имел в виду сойти со сцены и сойду», – где-то примерно так.

Следующие за ними

Уже в 1990-е дебютировали прозаики следующего поколения (М. Золотоносов назвал их восьмидерастами, хотя этот иронический термин применим, скорее, только к заведомым постмодернистам), в основном обретшие признание уже в нулевые. Это Андрей Геласимов, Ольга Славникова, Александр Терехов, Владимир Шаров, Михаил Шишкин и, разумеется, Людмила Улицкая и Виктор Пелевин. А также наши земляки Павел Крусанов, Сергей Носов и позже подтянувшийся к ним Илья Бояшов.

Напротив, лишь в нулевые засверкал талант их ровесников Максима Кантора, Михаила Гиголашвили, Алексея Иванова. Беззаконной кометой в кругу этих расчисленных светил описывает замысловатую траекторию Марина Палей. Неожиданно стал в нулевые довольно приметным прозаиком вождь и глашатай постмодернистов критик Вячеслав Курицын.

Всех перечисленных в данном абзаце можно условно назвать букеровским поколением (хотя фактически «Русского Букера» получали в основном совершенно другие люди), в которое, безусловно, входила и немзеровская плеяда (по имени главного критика девяностых Андрея Немзера) – Марина Вишневецкая, Андрей Дмитриев, Алексей Слаповский, – в нулевые годы столь же активная, но, увы, не значимая. Упомяну еще талантливейших Дмитрия Бакина и Александра Бородыню, замолчавших и потерявшихся еще в середине 1990-х, лишь частично выполнившего творческие обещания Юрия Буйду, отошедшего как прозаик в некоторую тень Дмитрия Бавильского, так и не реализовавшегося, на мой взгляд, нашего земляка Анатолия Бузулуцкого.

То случайное совпадение, что фамилии всех пяти прозаиков, перечисленных в предыдущем предложении, начинаются на букву «б», поневоле наводит на мысль о том, что список полных или частичных потерь в нулевые (по сравнению с девяностыми) одной буквой алфавита вряд ли исчерпывается. Кого-то мы наверняка забыли – как бы в подтверждение только что провозглашенного тезиса.

Подзабытые

Забыли мы и многих ярких дебютантов первой половины нулевых, начиная с тогдашней так и не разгоревшейся звездочки Ирины Денежкиной. Кто сегодня читает и помнит замечательных Олега Постнова («Страх»), Илью Бражникова («Кулинар Гуров»), Павла Вадимова («Лупетта»), Гарроса-Евдокимова (творческий дуэт распался, но рижанин Алексей Евдокимов продолжает активно писать), Дмитрия Бортникова?

Вот заговорили полгода назад об Андрее Иванове из Эстонии – а это один к одному Бортников, только с апгрейдом в сторону ухудшения. Я уж не говорю о букеровских лауреатах – большинство из них упоминания просто-напросто не заслуживает.
Но и «нацбестовское» поколение, сформированное в основном усилиями Александра Иванова с Михаилом Котоминым, Бориса Кузьминского и вашего покорного слуги как издателей и Льва Данилкина как критика и пропагандиста, по большому счету не состоялось. В середине десятилетия произошел некий перелом – и, за вычетом вышеперечисленных живых классиков и полуклассиков, на слуху произведения и имена не более чем пятилетней давности, – Михаил Елизаров, Захар Прилепин, Павел Пепперштейн, Андрей Рубанов, Роман Сенчин, Лена Элтанг, молодой Владимир Лорченков, в какой-то мере Анна Старобинец, Анна Козлова, Сергей Шаргунов, Андрей Аствацатуров, Олег Лукошин, Дмитрий Данилов, Сергей Самсонов, Александр Снегирев – и, наконец, Фигль-Мигль.

Практически забыты даже паралитературные фигуры – Белобров/Попов, Линор Горалик, Оксана Робски, Сергей Минаев, Рубен Гальего (но не Павел Санаев); ту же судьбу разделил, хотя сам он об этом еще не догадывается (и догадается лишь самым последним), Дмитрий Быков.

Давно пора напомнить о себе и «Адольфычу», и творческому дуэту Курчатова/Венглинская, и талантливой, но недооцененной Екатерине Садур, и чересчур сложно по нынешним меркам пишущей Наталье Рубановой, – двух-трехлетнее молчание нынче сплошь и рядом оборачивается забвением.

Стихотворящие

До сих пор мы говорили о серьезной прозе – или о том, что тщится и пыжится считать себя таковой. С поэзией дела в нулевые обстояли еще плачевнее. Не без труда избыв (здесь уместен и библеизм «изблевав») Александра Кушнера и проводив в последний путь (особенно на исходе десятилетия) многих и многих достойных и не совсем недостойных, поэзия наша буквально подавилась бездарными или исписавшимися эмигрантами из США и Германии, заведомыми середнячками из столицы, опрометчиво возведенными в ранг живых классиков, – и, наконец заважничавшими, грубо говоря, верлибристами – то есть, надув щеки, толкующими о «приращении смысла» откровенными графоманами. Магистральной антифигурой здесь стал консолидировавший все эти процессы и совместивший их с регулярным и, главное, результативным грантососанием московский куратор Дмитрий Кузьмин; впрочем, и его оппоненты из круга «рифмачей упорных на стене мужских уборных» ничуть не лучше.

Со смертью Парщикова завершился метареализм, со смертью Пригова – концептуализм, со смертью Кривулина и Елены Шварц – ленинградская «другая литературная действительность»; в газетный фельетон окончательно превратились стихи Иртеньева и иже с ним. На фоне общего падения интереса к литературе и катастрофического падения интереса к поэзии чуть ли не единственной средой ее обитания стал рунет – то есть практически виртуальная черта оседлости, – и тамошние литературные мыши выбрали себе на роль Троемыша феноменально писучего одесского виршеплета Бориса Херсонского.

Учрежденная в середине десятилетия премия «Поэт» (первым лауреатом которой стал все тот же Кушнер) и вяло, хотя и скандально текущая премия Андрея Белого (последний лауреат – наш земляк Сергей Стратановский) – двуединое свидетельство тому, что поэзия как живой творческий феномен, предполагающий обратную связь с читателем, никому (по меньшей мере, никому из напрямую заинтересованных лиц) не нужна. Впервые присужденная 14 декабря 2010 года «Григорьевка» (названная так в память о замечательном петербургском поэте Геннадии Григорьеве) призвана хоть в какой-то мере переломить эту объективно пагубную и, хуже того, постыдную ситуацию, а ее главный лауреат – москвич Всеволод Емелин – сегодня единственный серьезный поэт, который вправе записать закончившееся десятилетие себе в плюс. Вернее даже так: единственный серьезный поэт, которого мы вправе записать в плюс закончившемуся десятилетию. Хотя и он, и немногие другие подлинные таланты, противящиеся всеобщей установке на празднословье и пустословье, по-прежнему ощущают себя (по емелинскому же выражению) городскими партизанами. В числе каковых упомяну наших земляков Евгения Мякишева, Наталью Романову, Олю Хохлову, второго и третьего призера «Григорьевки» – Ирину Моисееву и Анджея Иконникова-Галицкого, – а также москвичей Амирама Григолова, Игоря Караулова, Дмитрия Мельникова, Андрея Родионова, Шиша Брянского, Яна Шенкмана… Впрочем, с городскими партизанами дело далеко не просто: называя этих поэтов, ты их тем самым закладываешь литературному гестапо; особенно когда такие упоминания исходят из моих уст; но ведь и не упомянуть их нельзя тоже.

Сложности оценок

Десятилетие – период, разумеется, условный. Но значимый. Ровно сто лет назад еще никто не знал, что по-настоящему ХХ век начнется лишь в 1914 году (и закончится 11.09.2001). А расцвет литературы – подлинный Серебряный век русской прозы и поэзии – придется на 1920 – 1930-е. Тогда, на исходе 1910-го, приват-доцент Жирмунский еще и не помышлял преодолеть символизм, молодой Чуковский покуда не сбежал из текущей литературной критики в перевод и в педофилию; а Ходасевич проклинал Брюсова не за пособничество властям, а единственно за Петровскую. Один только В. В. Розанов, держа руку на мошонке (так ему лучше думалось), знай себе поплевывал на всех свысока; а все (кроме Гершензона) в отместку поплевывали свысока на В. В. Розанова.

Проститутки на Невском отрекомендовывали себя клиентам блоковскими «незнакомками»; двенадцатилетняя Лолита игнорировала десятилетнего Вову Набокова; Клюев еще не заприметил и не оприходовал Есенина; первым мыслителем слыл новопреставленный Лев Толстой, первым прозаиком Горький; первым поэтом официально считался К.Р., но уездные барышни еще зачитывались и Надсоном; потихоньку сходил с ума Сологуб (будущий первый председатель петроградского Союза писателей); вовсю интриговали Гиппиус с Мережковским и, отдельно от них, Вячеслав Иванов; Саша Черный был куда популярнее Льва Троцкого, а вместо Марата Гельмана и Екатерины Деготь были Максимилиан Волошин и Анатолий Луначарский…
Вот и пиши после этого итоговые обзоры.                       

ранее:

Литературные итоги десятилетия. С высоты птичьего полета
«Смотреть по-прежнему нечего, но картинка стала приятной»
Зачем Алексей Слаповский написал «Большую книгу перемен»
Льва Толстого сегодня не любит государство, церковь и интеллигенция
Кем лучше быть – прогнозистом или аналитиком?
«Цари» – большой и маленький – еще дружат, а их свиты уже воюют
Нити расправы над Кашиным ведут во Псков








Lentainform