16+

Итоги десятилетия. Личное

03/02/2011

ВИКТОР ТОПОРОВ

Подводя мысленную черту под целым десятилетием, пожалуй, имеет смысл рассмотреть и в грубых чертах проанализировать и собственный опыт. Тем более, что в нулевые я вступил 54-летним, а вышел из них 64-летним; считается, что после шестидесяти «мозг начинает расти назад»; сам я по этому поводу наполовину шучу, что с Альцгеймером еще не знаком, хотя уже и запамятовал, кто это, собственно говоря, такой.


                    Кстати, именно в нулевые я упустил последний шанс поверить в Бога не самым постыдным образом. То есть поверить не «на всякий случай» – в надежде на загробную жизнь или в страхе перед вечными муками, а то и просто для подстраховки, – но прийти к вере каким-то иным, куда более возвышенным путем. Я, однако, не пришел никаким – и так и остался не то чтобы убежденным атеистом (атеизм – тоже вера), но агностиком смутно картезианского склада.

Мои политические убеждения, которые я определяю как социал-этатизм, за десятилетие не изменились тоже. Я по-прежнему сторонник патерналистского социального государства (вменяемого полицейского государства в наших конкретных условиях) и ни в коем случае не демократ. Всеобщее избирательное право, зиждущееся на принципе «один человек – один голос», представляется мне издевательством над здравым смыслом. Но и его фактическая отмена в последние десять лет не сулит ничего хорошего: к власти с самого начала пришли не те люди.

Я был сторонником Верховного совета в 1993 году и сторонником Евгения Примакова в 1999-м. Несостоявшееся президентство Примакова – главный упущенный шанс истекшего десятилетия. Путин, вообще-то, был, да и остается, тоже не плох, но больше на словах, чем на деле. У него, похоже, отсутствует политическая воля, необходимая для реализации во многом правильно сформулированных задач, да и слишком прочными ниточками он с самого начала оказался повязан. Президент Медведев при всей симпатии, которую он порой вызывает, по-прежнему остается марионеткой.

К городским проблемам я, вопреки шкурной, казалось бы, заинтересованности, принципиально равнодушен. Ничего не имел бы против башни «Газпрома», как ничего не имею и против отмены этого проекта, чтобы ограничиться одним примером. Я патриот своего города даже в большей мере, чем патриот своей страны, но Петербург для меня сущность духовного, а не материального свойства, – строго говоря, не город, а эйдос. Дух великого города волнует и тревожит меня, а всё остальное я спокойно отдаю на откуп безумным, как мартовский заяц, архитекторам, вороватым чиновникам, бессовестным коммунальным службам.

Вопреки расхожему мнению, я убежденный интернационалист. Не космополит, а именно интернационалист. Национальный вопрос, столь остро дискутируемый в последние годы и даже месяцы, представляется мне во всей его первостепенной важности неразрешимым. Страна идет – и, в конце концов, рано или поздно придет (в тех или иных границах) – к становлению новой нации, в рамках который понятия «русский» и «российский» сольются воедино и станут полными синонимами, однако  процесс это долгий, разумеется, мучительный и, не исключено, кровавый. И, как учил великий парадоксалист Ленин, чтобы объединиться, надо сначала размежеваться.

Переходя к делам литературным, прежде всего с горечью отмечу, что вместе со мной стареет и старится и моя референтная группа, стареет и старится мой читатель. Десятилетие обернулось для меня многими личными потерями, о которых я здесь говорить не буду, но неумолимее всего оказался сам по себе ход вещей. Какая, в конце концов, мне разница, узнаваем или неузнаваем Невский, если неузнаваемы люди, на нем встречающиеся, – одни потому, что я их и впрямь не знаю, а другие – потому что до нынешней, в том числе и внешней неузнаваемости они изменились?

Происходящее с отечественной словесностью можно определить модным словом дауншифтинг (то есть добровольная и сознательная социальная деградация; а буквально, сползание вниз, в сторону самого дна, которого, правда, по Ст. Ежи Лецу, не существует), – и, занимаясь литературой и только ею, я из года в год сползаю все ниже и ниже вместе со «всей средой», причем происходит это автоматически и вне какой бы то ни было причинно-следственной связи с тем или иным местом в литературной иерархии, которое я занимаю. Попытки выйти за рамки этого поля – в кино, в телевидение ли, – вяло предпринимавшиеся мною в нулевые годы, заслуживают упоминания только в том плане, что обернулись пшиком.

Собственную политическую публицистику я свернул еще в начале нулевых – и трагикомическая судьба сборника моих политических статей «Руки брадобрея» (2003), практически весь тираж которого,  по нерасторопности издателя, так и не добравшись до прилавка, сгнил на складе, четко «срифмовался» с принятым мною и без того решением покинуть ряды «пикейных жилетов», гадающих на растворимо-кофейной гуще о судьбах страны и мира, – и проделывающих это как бы на профессиональной основе. Неизбежные и неизбывные «стилистические разногласия с властью» (по слову Синявского), причем с любой властью, разумеется, никуда не делись и сегодня, но никак не более того.

На первую половину нулевых приходится мой издательский и в какой-то мере начальнический опыт. Нигде и никогда не служа (кроме трех лет в ранней молодости), я в 2000 году принял предложение стать главным редактором издательства «Лимбус Пресс» и проработал на этой должности пять с половиной лет. А в результате превратил коммерчески успешную, хотя и не слишком популярную книгоиздательскую фирму в хорошо раскрученный, но, увы, безнадежно убыточный бренд. Правда, у меня хватило ума и честности подобрать себе сильного преемника – и сейчас, после нескольких лет глубокой спячки, «Лимбус» под руководством Павла Крусанова наконец оживает.

Пригласивший меня в «Лимбус» Константин Тублин одновременно сделал мне предложение учредить совместно с ним новую литературную премию – и вот этот опыт, несмотря на отдельные сбои, оказался, несомненно, удачным. Скромный (по месту петербургской прописки и по вкладываемым в него суммам) и, вместе с тем, скандальный (по самому факту моего участия) «Национальный бестселлер» стал де факто и де юре одной из трех главных литературных премий страны – и при этом единственной, которая оказывает заметное влияние на литературный процесс. А уже в 2010-м я принял самое активное участие в становлении Григорьевской премии, учрежденной сыном Геннадия Григорьева Анатолием, – и премию эту успели прозвать (весьма лестно и для меня, и в плане дальнейших перспектив для нее) поэтическим «Нацбестом». Только что я составил первый выпуск «Антологии Григорьевской премии».

В «Лимбусе» я издал сборник эссе и фельетонов «Похороны Гулливера» (2002), а в «Амфоре» – «Жесткую ротацию» (2007). Забросив поэтический перевод, которому посвятил четверть века, еще в конце 1980-х, я перевел в нулевые несколько выдающихся произведений прозы с английского – романы Филипа Рота «Заговор против Америки», «Профессор желания», «Умирающее животное» и «Возмущение», роман Нормана Мейлера «Лесной замок», художественную биографию «Лорд Рочестер и его обезьянка» Грэма Грина – и с немецкого. Увы, немецкой прозы, даже столь замечательной, как роман Жюли Цее «Орлы и ангелы», отечественный читатель в упор не видит.

Несколько лет (2002-2007) я преподавал на филологическом факультете СПбГу, прочитав там два курса – «Газетную и журнальную критику» (трижды) и «Креативную редактуру». На материале последнего курса мною написана одноименная книга, издать которую не могут уже два года (кризис, знаете ли), и сейчас ее впору переписывать заново. Впрочем, Бог (в которого я не верю) даст, и перепишу, и издам, и на факультет еще вернусь. Ну, а нет, так нет.

Работу в издательстве я рассматривал как продолжение иными средствами хорошо знакомого мне занятия литературной критикой. Я ведь мог похвалить рукопись (или, наоборот, разбранить), а мог и напечатать (или отвергнуть). Так я и поступал, причем соотношение нравящегося мне и принимаемого к печати, с одной стороны, и не нравящегося, с другой, оставалось примерно тем же, что и при занятиях собственно критикой, – где-то 1:15. Утверждение, будто «Топоров ни разу в жизни никого не похвалил» (и, надо полагать, не напечатал), принадлежащее Борису Стругацкому, верно таким образом процента на 93-94, но никак не больше.

Литературная критика, а вернее, литературная колумнистика стала и оставалась моим основным занятием на протяжении всего десятилетия. В интернет-изданиях и, разумеется, в журнале «Город». За десять лет я написал где-то две тысячи колонок; неопубликованными из них (по разным причинам) остались три. Пишу я за смешные деньги, но всё же за деньги; впрочем, если меня почему либо прекратят печатать, остановиться наверняка не смогу и переключусь на ЖЖ.

Как я пишу, вы знаете. Пишу резко, пишу сплошь и рядом обидно; пишу (говорят, хотя я с этим не согласен) скандально. Пишу оправдывая собственную фамилию. Причем ухитряюсь, да, если начистоту, и стараюсь обижать не только и не столько отдельных литераторов, сколько целые виды и подвиды (не одного только Стругацкого, раз уж речь зашла о нем, но и всю современную отечественную фантастику как мало-мальски осмысленное времяпрепровождение).

«Справедливость мое ремесло» – так назывался переводной роман о работе, если мне не изменяет память, профессионального палача. Я с удовольствием повторяю эти слова, добавляя от себя, что служу санитаром джунглей. Не санитаром леса, как меня подчас называют другие, а именно санитаром джунглей. Санитаром литературных джунглей, постепенно – и отнюдь не утрачивая подлости и свирепости здешних нравов – превращающихся в литературное болото.

Справедливость мое ремесло – и я целеустремленно убираю одного за другим самых опасных носителей литературной несправедливости и санирую иные пагубным образом разросшиеся популяции. Ну, или, по меньшей мере, стараюсь это делать – и, судя по всему, кое-что у меня получается. Иначе бы меня не ненавидели столь яростно и непосредственные объекты моей литературной охоты (а выбираю я хищников, естественно, покрупней), и зависимые от них хищники помельче, и даже подчас травоядные, которыми сами же эти хищники и питаются.

Зачем и ради чего я это делаю, мне понятно, а вот почему… Может быть, это даже и не совсем мой выбор: в конце концов, все мои предки были адвокатами, отец и мать – знаменитыми адвокатами, – но я почему-то практически всегда брал и беру сторону прокурора.

И все же в последние два-три года я, похоже, чересчур увяз в мелких литературных дрязгах, слишком уж расстарался навлечь на себя буквально девятый вал ненависти, – причем произошло это почему-то именно в ту пору, когда те поэты и прозаики, да и критики, которых я по мере сил выдвигал и продвигал в нулевые (да и в девяностые), получили наконец более-менее широкое признание, а те, кого я, наоборот, «задвигал» еще лет десять-пятнадцать назад, очутились наконец-то на единственно заслуженном ими месте у литературной параши. То есть вообще-то я, знаете ли, победил, вот только победа моя оказалась  пирровой. Впрочем, ни на что другое я и не рассчитывал.

Главная особенность моего нынешнего возраста и психологического состояния  в том, что драматически сократился горизонт планирования. Похоже, последнее десятилетие литературной активности уже позади (как минимум, полное десятилетие) – и это для меня главный личный итог завершившихся нулевых. «Свет мой, зеркальце, скажи», – заклинаю я надтреснутый неопределенно сферический предмет, сильно смахивающий на разбитое корыто. А впрочем, разве это вы, покемоны, меня подвесили…                       

ранее:

Чем мне запомнится литература 2000-х
Литературные итоги десятилетия. С высоты птичьего полета
«Смотреть по-прежнему нечего, но картинка стала приятной»
Зачем Алексей Слаповский написал «Большую книгу перемен»
Льва Толстого сегодня не любит государство, церковь и интеллигенция
Кем лучше быть – прогнозистом или аналитиком?
«Цари» – большой и маленький – еще дружат, а их свиты уже воюют











Lentainform