16+

Как Лидия Гинзбург анализировала жизнь людей блокадного Ленинграда

04/03/2011

Как Лидия Гинзбург анализировала жизнь людей блокадного Ленинграда

В сегменте интеллектуальной литературы случилось важное событие: вышел научно подготовленный 600-страничный том прозы военных лет Лидии Яковлевны Гинзбург (1902 – 1990). Книга называется «Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека» (М.: Новое издательство, 2011), над изданием работали Эмили ван Баскирк и Андрей Зорин.


                 Большая часть книги – это новые, извлеченные из личного фонда Гинзбург (который хранится в Российской национальной библиотеке и до конца еще не разобран) тексты, а «Записки блокадного человека», которые публиковались раньше (первая часть в «Неве» в 1984 г., вторая часть – в книге Гинзбург «Претворение опыта», вышедшей в Риге в 1991 г.), составляют малую часть – 100 страниц, одну шестую.

О ГИНЗБУРГ

Сначала о самой Лидии Гинзбург. В заметке о ней во 2-м томе «Краткой литературной энциклопедии» (написал заметку ее близкий друг Е. Мелетинский) сказано: литературовед. И еще, что в ранних работах сказалось влияние русского формализма, т.е. Тынянова и Эйхенбаума. Но затем формализм разгромили, и Гинзбург мимикрировала, по возможности стараясь не слишком выделяться на общем фоне советского литературоведения, писала о Пушкине, Вяземском, Бенедиктове, Лермонтове, наконец, о Герцене. Иногда скучно, но всегда содержательно.

Потом вышли ее книги «О лирике» (1964, 1974) и «О психологической прозе» (1977), которые читались, во-первых, как наглядное приложение идей Тынянова и Эйхенбаума к литературному процессу и анализу произведения, а во-вторых, как качественный образец «медленного чтения». Тогда жизнь вообще была замедленной, и ковыряние в Руссо, Герцене или Прусте давало возможность хоть как-то облагораживать и заполнять «мебельное время» (был такой термин в прозе В. Маканина). А заодно и подумать о жизни в целом.

То есть вроде нельзя сказать, что Гинзбург не публиковали, и она 60 лет просидела в ожидании издательского бума конца 1980-х гг. 

Однако в связи с перестройкой стремительно начали публиковаться совсем другие тексты Гинзбург – ее дневниковые записи, воспоминания, эссе, которые она всю жизнь писала «в стол», и постепенно стала проявляться другая Гинзбург, во время соцреализма не имевшая шансов на публикации. Потому что это была Гинзбург не столько мемуарист, сколько то ли прозаик, то ли философ-экзистенциалист. Причем эта особенность поддерживалась ее нетрадиционной сексуальной ориентацией, стимулировавшей самоуглубление и постоянный самоанализ. Плоды которых она неустанно фиксировала на бумаге.

Оставшись «последним из могикан», Гинзбург еще и выполняла, начиная с 1960-х годов, роль главы матриархального рода. Даже одиозный Соловьев (Владимир Исаакович) в своем «Романе с эпиграфами», похоронившем репутацию Кушнера, назвал Гинзбург «подпольным вождем молодой ленинградской интеллигенции» и отметил: «…Квартира Лидии Яковлевны на канале Грибоедова стала Меккой – к ней шли на поклон, как до этого к Ахматовой…» (ругательные эпитеты я опустил).

Набоков в одном из рассказов разделил одиночество как положение и одиночество как состояние. Одиночества как положения в «Мекке» быть не могло, но внутреннее ощущение одиночества было тем рабочим инструментом, который помогал созданию «экзистенциальных» текстов.

Кульминацией признания стало присуждение Гинзбург Государственной премии СССР за 1988 г. за книги «О литературном герое» (1979) и «Литература в поисках реальности» (1987), о чем было объявлено 7 ноября 1988 г. Это было событие экстраординарное, поскольку до 1987 года официальный мир ее вообще не замечал. 

«Даже когда меня уже выдвинули на присуждение Государственной премии, я была уверена, что не получу ее, так как не принадлежу к типу людей, получающих премии. Но я попала как раз в очередной социальный расклад, который оказался сильнее типологии. 20.VIII 89» (Л. Я. Гинзбург Записные книжки).

В поддержку присуждения премии Гинзбург по ее просьбе (она хотела получить премию и хотя бы в самом конце войти в «медальонную галерею литературных генералов») были написаны письма Александра Кушнера и Николая Кононова (оба опубликованы в «Литературной России»). От возможных упреков в недостаточности литературоведческого таланта (а такие и были, и есть), Кононов увел Гинзбург в принципиально другую сферу, настаивая на том, что она – романист. Кстати, первым на самостоятельное значение прозы Гинзбург указал Андрей Битов в «Новом мире» в 1986 г. Люди, которые были вхожи в дом Гинзбург, знали о том, что на самом деле изучает она не Лермонтова, Герцена и Пруста, а «мысль о мысли».

Так постепенно, начиная с 1980-х гг., складывался новый образ Гинзбург, прозаика и философа, что оказало сильное воздействие на составителей новой книги.

О КНИГЕ

В автобиографии 1955 г. Гинзбург пишет: «Во время Великой Отечественной войны безвыездно оставалась в Ленинграде. С начала 1942 г. по май 1943 г. работала штатным редактором Ленинградского радиокомитета; с мая 1943 г. – внештатным редактором. В качестве постоянного сотрудника Литературно-драматического отдела Ленрадиокомитета продолжала работать до конца войны. Во время войны выполняла задания Союза советских писателей по чтению лекций в воинских частях и госпиталях».
Никакого «ташкентского фронта», все очень достойно.

Блокаду и блокадных людей Гинзбург наблюдала и в самой себе, и вокруг. И постоянно фиксировала наблюдения. То, что в публицистике именуется «героизмом», Гинзбург подвергала анализу, разлагала на составляющие элементы, наблюдая их взаимодействие и нейтрализацию одних другими. Вот, например, о нейтрализации страха смерти голодом: «Человек зимы 41/42-го гг. идет по улице во время обстрела. Он знает, что это очень опасно и страшно. Но он идет обедать, в столовую. И вместо того, чтобы бояться, он раздражается на помеху (не дадут пообедать…); вместо того чтобы бояться смерти, он боится, что его по дороге задержат, остановят, загонят в укрытие <…> Опасность и ежеминутная возможность гибели существуют в сознании этого человека, но его непосредственное переживание – это голод <…>». На фрагменте, из которого взята цитата, стоит дата – 29 марта, год – между 1943 и 1945-м.

Но Гинзбург – анализатор не только состояний, но и характеров. Интересны ее размышления над двумя знаковыми женщинами-писательницами ленинградской блокады – Кетлинской и Берггольц. В современной культуре фигура Кетлинской практически исчезла, Берггольц же стала плоским символом мужества и героизма («Никто не забыт и ничто не забыто»), хотя судьба обеих насыщена трагизмом и сложностью. И если изучать эпоху, то именно через их судьбы – сразу станет понятно всё. Из большой обоймы писателей Гинзбург чутьем охотника за характерами выбрала именно их.

В послевоенное время Кетлинская – одна из ключевых фигур, она получает Сталинскую премию за второпях написанный роман «В осаде» (которым она постаралась опередить всех, и ей это удалось); за поведение во время блокады, когда она руководила союзом писателей, ее ненавидят все, и об этом говорят вслух; ее муж исчезает в ГУЛАГе, а она пафосно отрекается от него на целой серии партсобраний, а ее чуть не исключают из партии… Во время войны Гинзбург еще об этом не знает, но то, что Кетлинская – типическая фигура, видит.

Гинзбург проникла в тонкости характера Кетлинской еще во время войны, кое-что даже предвидев: «Женщина с бешеным самолюбием и со страстями и романами». Потом, кстати, ее будут обвинять в «отношениях» и с руководителем Совинформбюро Лозовским, и с секретарем обкома Синцовым, и с секретарем райкома Тихоновым, о котором она писала очерк…

Во время войны, пишет Гинзбург, Кетлинская «наслаждалась властью» и писала роман – «среди всех обедающих, болеющих и бездельничающих она одна имеет творческое мужество работать над большим полотном…». Потом функция романа оказалась сложной – Кетлинскую обвиняли в том, что посреди голода она жила сладко, и роман должен был доказать, что и она страдала. Гинзбург, таким образом, выводит роман «В осаде» из насущных потребностей, показывая, что Кетлинская романом решала практические проблемы: выйти в первый литературный ряд, что не удалось сделать до войны. Поэтому Кетлинская пишет так, как надо им (власти) и надо ей, чтобы намекать на то, что в романе изображена ее героическая судьба.

Иное дело Берггольц. Портрет, нарисованный Гинзбург, тоже предсказывает судьбу на целое десятилетие, потому что выявляются константы характера. Первая – «принадлежность к мыслящим и внутренне свободным – залог превосходства над прочими». Вторая – «попытка получить сразу все удовольствия. То есть совместить свободу мысли с печатабельностью и по возможности с преуспеянием». Кстати, именно этого Берггольц добилась в 1956 г., в начале «оттепели» (знаменитая подборка стихотворений в № 8 «Нового мира»).

Иными словами, Гинзбург – тонкий психолог, который на всех смотрит со стороны взглядом «неучастника», аутсайдера, но анализирует и собственные переживания, которые подвергаются еще и «анализу второго порядка», т.е. анализируется сам анализ. При этом Гинзбург достигала объективистской безжалостности, распространявшейся не только на Кетлинскую или какую-нибудь Паюсову, но и на близкого Эйхенбаума. Перо вело, никого не было жалко, со всех срывались маски, том числе и с себя.

Весь этот аналитизм составители книги, собрав хранящиеся в архиве отдельные разновременные отрывки, листочки без начала и конца, превратили в подобие «нового романа». Любопытно, кстати: на публикацию записей и записочек Гинзбург вроде бы не рассчитывала, но и ничего не выбрасывала, хранила. Кононов, который регулярно бывал у Гинзбург, вспоминает про листочки с беглым карандашом, которые лежали в папках для школьных тетрадок, папки – в чемоданах, там же общие тетради с записями, а чемоданы помещались на антресолях. Потом, после смерти, это перекочевало к наследнику Кушнеру, а он в итоге продал архив в РНБ.

И вот из тех листочков, тексты на которых разбирала Эмили ван Баскирк, отобрали те, что относятся к войне, блокаде, и получилось в итоге нечто вроде текста создателя «нового романа» Натали Саррот, за чем стоит, с одной стороны, современное представление о Гинзбург как о романисте или философе (в идеальных для экзистенциалиста условиях – рядом со смертью), а с другой стороны, представление составителей книги о современном романе.

Иными словами, составители доработали образ Гинзбург, окончательно сделав ее из литературоведа и мемуариста автором книги, которую сама она не писала как единое целое, но которая является сложным «гипертекстовым» образованием, напоминающем роман. Саррот или не Саррот, а получилось если не идеально, то, по крайней мере, интересно и современно. Оригинальным способом были решены текстологические проблемы прочтения и сборки фрагментов, лежащих в архивном фонде: их скомпоновали в «неороманное» целое – циклическое, с внутренними повторами и возвратами, с общими персонажами. И все в целом подчиняется тем правилам, которые были сформулированы Натали Саррот в статье «Эра подозренья», напечатанной в 1950 году и ставшей манифестом «нового романа». Попутно составители дешифровали многочисленных персонажей этого романа, которых Гинзбург обозначала одной-двумя буквами – видимо, для того, чтобы они не воссели на трон.

Правда, собственно историко-литературный комментарий оказался плохим, потому что исследователи наезжали в Петербург лишь на каникулы и серьезно работать в ленинградских архивах не могли, а через интернет серьезный комментарий не создать. Так что без халтуры и тут не обошлось.                          

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ











Lentainform