16+

«Моих молодых знакомых не интересуют изменения в стране, им хочется устроить свою жизнь»

18/03/2011

«Моих молодых знакомых не интересуют изменения в стране, им хочется устроить свою жизнь»

Антон Адасинский - лидер пластического театра Derevo сыграл Мефистофеля в новом фильме Сокурова «Фауст» и рассказал Online812, что думает об аде и рае.


                – Сокуров, как я понимаю, считает, что за зло отвечают люди, а не инфернальное Нечто.
– Мы с ним много говорили о том, что все-таки дьявол гораздо ближе к человеку, чем бог, – поэтому все шутки о нем, все поговорки о нем.

– Дьявол, которого сыграл Аль Пачино в фильме «Адвокат дьявола», называет себя последним гуманистом.

– Отлично сказано. Зловещая черная фигура – это в прошлом. Этот персонаж давно обрел человеческие черты. В нашем фильме Мефистофель – Ростовщик. Обмен вещей на жизнь, обмен ценностей на ценности – это очень точный ход, кодирующий взаимоотношения людей и вещей, людей и собственности.

- И что же тогда ад?
– На эту тему теорий много. По одной из них, мы изначально живем в аду. По определению Господь Бог ничего плохого сделать не мог. Поэтому количество плохого, что происходит на Земле, говорит о том, что это не дело рук Бога.
Так что Земля, создание Дьявола – место грешное, и попали мы на нее, уже будучи осужденными за что-то.
И мы уже были осуждены за что-то и попали в ад – на нашу Землю. Так и живем мы весело и странно под руководством этого товарища – сходим с ума, ведем по всему свету войны…
Знаете, в Исландии мы снимали финал фильма – уход Фауста по леднику (который, кстати, через несколько дней взорвался, когда произошло знаменитое извержение Эйяфьятлайокудль, – так что этого места нет). И там мы с Сокуровым разговорились на тему, почему так: деревья – это хорошо, река, птицы, урожай – это хорошо, все в природе правильно, а среди этого бродят несчастные люди. Запутавшиеся, нагрузившие себя проблемами. И чем дальше, тем хуже.

- Почему?
– Мир слишком изменился, причем скорости изменений стали просто устрашающими. Если раньше изменения происходили за три-четыре года, то сейчас за один год может все измениться так, что и люди неузнаваемы, и улицы, и отношения между людьми. Прежде можно было что-то предсказать, представить «как оно будет через какой-то срок». Сейчас это нереально.
Мы перестали писать. А ведь в почерке выражается индивидуальность человека. Даже каллиграфия, из которой состояла культура восточного человека – с помощью туши на бумаге изобразить не просто письменный знак, но красоту мира, – это тоже уже провалилось. Заменил компьютер.
Или вот – мы, пока делали DiaGnose, много думали, что такое «звуки», что такое музыка. Почему люди слушают ее, что она является для людей. Что является для людей шум дождя, крик точильщика. Что такое песня, насколько она сейчас важна? Раньше была частью культуры. Даже не культуры – жизни. Люди пели что-то свое, напевали про себя, мыча, мурлыча что-то свое под нос. Сегодня все это заменило караоке, а это совсем другое, это подражание какой-нибудь звезде. И в этом нет отражения собственной души.

- И какой из этого вы делаете вывод?
– Короче, слишком много уходит нужных вещей. И уходит страсть к жизни, желание жить, что-то делать. Теперь смелее ругаются и матерятся по sms, чем лицо в лицо. Оказалось, что люди один на один не очень коммуникабельны. Проще щелкать эти кнопочки на телефоне. Когда этого не было, напряжение приходилось на человеческие отношения. Поэтому они были более горячими, более живые. А сейчас люди убивают в электронной форме – письмами, документами, мэйлами. Не на дуэли. И сейчас трудно вернуться назад.
Эмоциональные чувства не успевают за техническими изменениями несущегося куда-то вперед безумного мира. Отсюда и стресс. У большинства людей нет времени, чтобы заняться своим душевным образованием, спокойствием. Нужно все время куда-то нестись, застревая в пробках. И только вечером – глотнув от напряжения коньяка или водки, рухнуть в кровать и забыть обо всем. И утром встать и опять как заяц по кругу.
Нет возможности взять и просто так пройтись по парку, выйти к Петропавловке, чтобы посмотреть на воду и пережить этот момент.
Но сегодня неловко ничего не делать – сейчас надо быть при делах, при часах. Нельзя с таким кривым сознанием существовать дальше.

- Как этому миру противостоять?
– Надо создавать свою «крепость», место, где человек может жить своим миром, куда нет никаких проникновений снаружи – ТВ, радио, газет, информации. Ведь мы все страшно зависим от новостей. Они сыплются отовсюду, мы постоянно их пережевываем дома, в семье. Мы все повязаны единым мелким дерьмом знаний сегодняшнего дня.

– А что мешает человеку вырубить ТВ?

– То, что он остается наедине с самим собой. И тогда станет тихо. И станет страшно.

- Вернемся к «Фаусту», который завершает тетралогию Сокурова. Рядом с Гитлером, Лениным, императором Хирохито Фауст находится где-то в стороне.
– И, тем не менее, эта история тоже о власти. Он вписывается в мучительные размышления Сокурова о людях, двигавших, как им казалось, историю. Но власть ученого Фауста над людьми отличается от традиционной власти, она, может быть, даже страшнее, опаснее – они обретают власть над вещами и именно изменяют мир. А в стремлении изменить структуру мира они в итоге разберутся с планетарной системой.
Этим людям чего-то простого не дано – то ли возможности чувствовать красоту сущего, то ли любви девушек. Вместо того чтобы встать утром и пойти плясать  самбу в баре, и прожигать жизнь, как это положено на этой земле, они пытаются этот мир изменить, а не сделать лучше. Мы бы прекрасно обошлись без лифтов, воздушных шаров, космоса, коллайдеров и уж тем более интернета. Мы давно разучились видеть небо, звезды, просто радоваться жизни, нам приходится постоянно пахать, и все больше и больше, больше и больше. Никакого толка этот прогресс нам не принес.

– Вам не было странно от того, что «Фаусту» Сокурова патронирует Путин?

– Если бы не Путин – благодаря его поддержке мы получили первую часть бюджета фильма, – «Фауст» попросту бы не состоялся.

- Я понимаю: классический сюжет, снимает классик кино, в главных ролях европейские актеры, немецкий язык, но культурный подтекст-то Путину был понятен.
– Мне трудно предугадать, что он увидит в фильме Сокурова, но действительно, если этот человек, который не случайно попал на свои должности, знает историю Фауста, он должен понимать, что, так или иначе, это про него – про человека власти, и про его внутренние проблемы, которые ни за каким стальным взглядом не скроешь. Про ответственность за проявление собственной деятельности.

- Ваш новый спектакль «Мефисто Вальс» – ваша рефлексия на фильм Сокурова «Фауст».
– Под Прагой были выстроены сумасшедшей красоты декорации – огромный средневековый замок. Ночью я убегал в декорации и танцевал. Как-то на рассвете я возвращался домой через поле и вдруг увидел – Пугало. Бесприютное и одинокое. С ведром на голове, облепленное спящими птицами. И я подумал, как же это пугало, в длинном хитоне и застывшее в косом движении, похоже на меня. А потом в голове закружились метафоры: крест, спящие птицы, любовь, его невозможность оторваться от своего места. Так родился «Мефисто Вальс». И в своих фантазиях мы далеко ушли от темы Мефистофеля. А название возникло по ассоциации с одноименной композицией Ференца Листа.
Получилась удивительно легкая работа, в которой нет никаких энергетических взрывов. Она просто о людях, которые не боятся быть пугалом. И об огромных черных птицах, которым на воле весело живется. Никакой очевидной линии не выстроить – будто за окошком происходит какое-то действо, а ты за ним наблюдаешь, и все. Точно сказать, о чем этот спектакль, – не могу, как, впрочем, и о любой работе DEREVO.
Та же история и с «Арлекином», который мы покажем в Питере 24 марта. Этот образ родился от того, что однажды на таможне я написал в графе «профессия»: «Арлекин». Таможенник спросил, что это значит. Я ответил – это то, что я делаю в театре уже много лет. Для меня этот спектакль стал внутренней терапией, такой огромной таблеткой. После того как возник «Арлекин», я стал гораздо лучше как человек. Почему, не знаю. Но я испытал какое-то облегчение. Я счастлив от того, что могу показывать такие простые вещи, играя букетом из проволоки, протягивая своей возлюбленной Пьеретте сердце. И за этой простотой скрывается огромный смысл.

- После «Фауста» не было интересных кинопредложений?
– Да, уже есть. Поскольку картину снимал очень известный оператор Бруно Дельбоннель, в съемках ее приняли участие немецкие актеры, к тому же внимание к «Фаусту» чрезвычайно велико, естественно, слухи в киномире ползут. Но, во-первых, после работы с Сокуровым нельзя опускать планку. Знаете, как-то не хочется сниматься в сериалах или кровавых триллерах. А во-вторых, предлагают роли с дьявольщинкой. А мне не хочется повторяться.

- Люди раньше собирались на какой-нибудь Гревской площади и с большим интересом наблюдали за смертной казнью. Сегодня эту кровожадность сублимирует кино?
– Да, но как-то погрязнее получается. Есть какая-то бесхитростность в том, что люди пришли на площадь, посмотрели, как рубят вору руки, душегубцу какому-нибудь голову, поохали, а потом пошли пить пиво. Или романтика смерти, когда мушкетер протыкает шпагой слугу кардинала. Я могу это принять. Но сейчас же на экранах сплошные маньяки, болезненное все. И непонятно, почему на романтические светлые фильмы денег не дают, а на это – пожалуйста.
Я бы с удовольствием снялся в романтически-приключенческом кино – стал бы пиратом или капитаном Грантом. Да хоть Паганелем. Вот кто бы снял сегодня такой фильм, как «Дети капитана Гранта». «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер...» – замечательное кино. 
Но, думаю, нам надо снимать свои фильмы. Продолжать то, что мы сделали в картине «Юг. Граница». Как сказал Александр Сокуров, мы нашли какой-то новый кинематографический ход. В принципе, так снимать нельзя, так монтировать нельзя. Там нарушены все законы кинематографа. И при этом фильм, у которого нет ни времени, ни адреса, здорово цепляет.
И сейчас мы хотим снять еще одно черно-белое кино. Это будет сказка про цирковой шатер, которому снится, что он воздушный шар, наполовину закопанный в землю. И в конце концов его мечта сбудется, вырывая огромные пласты земли, он взмоет в воздух. А до того в этом стареньком, драненьком шатре, брошенном циркачами, живут странные люди, вроде униформистов, которые не хотят бросать свое место, живет кот. Они ходят по магическим коридорам, сами для себя дают представления.

- История в духе Феллини.
– Да, нам хочется передать ощущение, что цирк по-прежнему остается другой планетой. До сих пор есть путешествующие циркачи, которые, найдя подходящее место, расставляют свои кибитки, устанавливают шатер и выступают со своей бесхитростной программой. Не то что этот подлый «Дю Солей», который всех скупает. Приезжает к нам их агент, смотрит программу и, приглядев хороший номер, выдергивает его как морковку из сырой программы, искушая артистов: вот вам 300 долларов за выход, вот вам кредитная карточка, квартира, контракт на полтора года.

– Но, может быть, это проблемы не «Дю Солея», а нашей цирковой системы, которая не может платить артисту нормальные деньги?

– Согласен. Но наши люди легко поддаются материальным искушениям, к сожалению. Мне нравится, как живут в Таиланде, – там люди абсолютно лишены амбиций. Да даже в Германии не так заточены на том, чтобы доказать, какой ты крутой. Как сказал мне один немец: «Главное, чтоб было тепло, сухо и чисто. И стиральная машина». Приехать там на Porshe – дурной тон. Для них главное, чтоб была кружка пива, друзья и свой магазинчик – никого не мучают амбиции стать олигархом или министром какой-нибудь промышленности.

- Но нам тоже хочется этого малого комфорта. Квартиру как минимум – и свою, а не съемную.
– Вы правы. В России очень неправильная ситуация, и становится все хуже. Мне жалко студентов – чтобы выжить, им надо целый день пахать, и в результате нет времени, чтобы нормально учиться, стать настоящим профессионалом. Купить квартиру, даже снять нормальную – нереально. Они лишены возможности создать свою «нору», где можно спрятаться от внешнего мира и привести себя в порядок. Поэтому – все время на людях, на чьих-то глазах, на чьих-то чужих энергиях. Это ужасно. Но, думаю, в конце концов встречная волна энергетики сработает.

- Вы имеете в виду бунт, «бессмысленный и беспощадный»?
– Нет, просто народ будет уезжать. Многих моих молодых знакомых не интересуют изменения в стране, им хочется устроить свою жизнь, а это можно сделать и в Барселоне, и в Амстердаме, и в Нью-Йорке. И когда покидающих страну станет очень много, может быть, тогда главы государства что-то поймут и наконец-то что-то изменится.                          

Елена БОБРОВА








Lentainform