16+

«Иногда вставляю мат в текст. Как писателя меня это не украшает»

28/04/2011

АНДРЕЙ АСТВАЦАТУРОВ

Сегодня я предлагаю поговорить о мате в литературе. Не сказать, что в современных текстах его становится больше, я скорее вижу обратную тенденцию. Похоже, всем уже немного надоело использовать нецензурную лексику.


             Когда автор использует мат, то вполне возможно, это означает, что он не находит других средств, чтобы выразить эмоционально то, о чем говорит он сам или его герои. Мат создает мощный эмоциональный драйв, он сохраняет эмоцию в ее первозданности. Но при этом он ее часто не проясняет. Смысл остается слишком уж обобщенным, а литература должна подбирать точный вербальный, образный эквивалент эмоции. Поэтому большие писатели стараются по мере возможности избегать табуированной лексики.

Если сравнить западную традицию с русской, то там мат не является таким грязным. Он уже отчасти стал общеупотребительным, влился в литературный язык и поэтому не является чем-то чужеродным и режущим слух. Там даже экономисты или политические деятели запросто могут произнести слово fuck. Не в официальных интервью, конечно, но, допустим, на открытых собраниях. У нас это невозможно. В СССР, по-моему, существовала статья за публичное использование нецензурной лексики. Никто запрет, конечно, не соблюдал, и в первую очередь сами блюстители порядка.

Великие русские писатели использовали мат, но не в тех произведениях, которые они стремились сделать всеобщим достоянием. Мат есть и у Пушкина, но это были случайно написанные стихи – маргиналии, эпиграммы и т.д. В основных произведениях, рассчитанных на публику, он всего этого конечно избегал.

Из-за того, что у нас мат более табуирован, его довольно сложно интегрировать в художественный текст. Ведь мат обладает вопиющей антилитературностью. Талантливо используют мат, скажем, Эдуард Лимонов и Михаил Елизаров. Лимонов создает маргинальный мир, и мат в его текстах выглядит очень органичным. Я не считаю, что он перебарщивает, и когда читаю его тексты, у меня не возникает ощущения диссонанса. Мат Лимонова не притягивает внимание, не шокирует, не создает дискомфорта. Мы этого от него ждем, другим он быть не может. По сути Лимонов является учеником Миллера и Жене, вырастает из авангардной традиции, представители которой всегда старались преодолеть среднестатистического человека в самом себе. Это вызов нормам, Богу, традициям. Для взрыва культурных блоков им нужна была непристойность. Миллер не был бы собой, если бы боялся так писать. Он космогоничен и повседневен одновременно. Для него нет понятия пристойности и непристойности, поэтому описывать языком цензуры его нельзя.

Не могу сказать, что я большой поклонник мата, но иногда мне тоже приходится вставлять его в текст. Мои персонажи бранятся, когда я хочу прочертить при помощи мата их речевую характеристику. Как писателя меня это не украшает, это значит, что я не нашел других средств. Моя мама – человек другого поколения, воспитанная в петербургских интеллигентских традициях, и когда заходит речь о мате в моих текстах, она морщится и говорит: «Ну, неужели нельзя было найти какие-то другие слова?». Но я не считаю, что мата в моих книгах много. В первом тексте мне удалось при редактировании сократить его число примерно вдвое, во втором романе тоже. Он, остался только в некоторых эпизодах.

Сейчас все матерятся в обиходе. И поверьте, если мне кто-то наступит на ногу, я не ограничусь горестным «увы». Но такая безграничная свобода в словах появилась не так давно. Когда я учился в университете, мы, молодые люди,  прежде чем выругаться, по пять раз оглядывались, нет ли рядом девушек. Для меня было как страшный сон, сказать что-то неприличное при женщине, так уж меня воспитали. Я никогда не позволял себе выражаться при своей первой жене, хотя у нас и были сложные отношения.

В начале 90-х у нас была интеллектуальная компания, во всяком случае, с претензией на это – все писали диссертации. В те годы признаком хорошего тона считалось иногда ругаться матом. Нет, не грязно, когда ты в сердцах что-то говоришь, а изредка ввернуть какое-то словечко. Нам нравились такие девушки, которые могли это делать с изяществом, скажем, в разговоре о каком-то писателе. Это считалось изящным жестом. Тогда бытовало общее представление об ученых, как о книжных червях, которые при любом слове краснеют, а мы пытались высунуться из этой скорлупы.

Но потом это все изменилось. С конца 90-х я заметил, что женщины вокруг все больше ругаются. Не важно, какого возраста, к какому классу принадлежащие... И я перестал извиняться и оглядываться. Сейчас я, к сожалению, я теоретически мог бы выругаться в присутствии женщины, и для этого мне не нужно было бы переступать через себя. Правда, ругаюсь я крайне редко и лишь в случае каких-то очень уж исключительных жизненных катаклизмов.

Конечно, я слышу мат и от студентов. От того образа «девушки с филфака» 70-х сейчас мало что осталось, и все чувствуют себя вполне свободными в выражениях. Но то, что мы свыклись с матом в обиходе, вовсе не значит, что он может стать органичным в литературе. Разговорный и литературный языки – разные вещи.

В настоящее время я занят своей новой книгой эссе. Работа идет очень медленно, потому что я постоянно отвлекаюсь на какие-то мероприятия. Писатели и поэты почему-то вместо того, чтобы отправить свои книги в издательство, присылают их мне. Это очень трогательно и приятно, но времени действительно ни на что не хватает. Да и сама книга идет тяжело, ведь мне приходится изобретать новый язык. Изначально я думал пойти по одному пути – написать легкую филологию. После двух эссе в таком жанре я понял, что это не то, и пошел другим путем. Теперь у меня две задачи. Первая – соединить способности литератора и литературоведческие концепции. Написать что-то среднее между научным исследованием и художественной литературой. Вторая задача еще сложнее. Дело в том, что до сегодняшнего дня я транслировал не литературу, а знания о ней. И теперь мне хочется представить этих авторов так, чтобы люди на их примерах учились писать. Найти их «фишки» в языке и композиции, показать, какие у них есть тайны и особенности, чтобы люди прикидывали, смогут ли они использовать это в своих текстах. Пока что это все в планах, но сейчас могу пообещать одно – там не будет мата, это другой сюжет.                 

ранее:

«В петербуржцах нет столичности, зато есть провинциальное высокомерие»
«У меня нет иллюзий, что я буду понят»
«Любой бунт сегодня обречен на провал»
«Молодые писатели не ищут себя, а обслуживают рынок»
«Мы переживаем чувство рока и обреченности»
«Почему современные студенты «косят» и «забивают»











Lentainform