16+

Директор Музея Ахматовой: «Культурная столица - это Москва!»

03/06/2011

Директор Музея Ахматовой: «Культурная столица - это Москва!»

Петербург - культурный центр европейского масштаба. Но возможно ли бесконечно эксплуатировать наследие, созданное и собранное за 300 лет его существования Петербурга? Необходима модернизация при сохранении традиций и петербургских акцентов.


                  Учеными в разных странах в последние годы разрабатывается концепция креативных городов и креативных индустрий. В этом случае накопленное за 300-летнюю историю культурное наследие Петербурга должен стать основой, на которой развивается уже современная культура.

Мы начинаем серию публикаций под общим названием «Петербургская культура: модернизация традиций» с разговора с представителем самой традиционной культурной профессии, с музейщиком. С обозревателем Online812 беседует Нина ПОПОВА, директор Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме.
 
Зеркало, скажи


– Музеи, во всяком случая петербургские, принято считать самыми консервативными из всех культурных учреждений. Это так?

– Согласна. По органике музейного сознания мы останавливаем события, произошедшие сто лет назад, как в случае с Ахматовой, или двести, как с Пушкиным.  И погружаемся в эти истории. А после, собирая предметы, материализуем это событие, читаем про него все доступные источники, водим экскурсии по несколько раз в день.
Один сибирский журналист как-то сказал мне, что это некрофильство. Услышав это определение, я поначалу обомлела. Но это действительно глубокое погружение в давно минувшие дни.
Впрочем, существует и другая важная сторона – это погружение дает возможность, по-моему, необходимое человеку, соединить себя, скажем пафосно, с жизнью этой страны, этого города. И тогда возникает ощущение объема твоей жизни, ее пространственной глубины. Оценки Ахматовой происходившего в Петербурге, в стране, ее взгляд на человека, ее понимание дает возможность поразмышлять как я, как она оцениваем это прошлое, что у нас общего.
Отсюда возникает потребность посмотреть, как изменилось сознание нынешних четырнадцатилетних в новой рыночной России. Когда деньги и удовольствия – главное в жизни. Но мы живем с ними в одном городе, и нам надо с ними разговаривать.

– Как Ахматову и Пушкина к ним повернуть?

– Прежде всего, нужно преодолеть одну устремленность в прошлое, преодолеть смерть Пушкина как храмовое переживание. В 1970-е годы, работая в Музее Пушкина на Мойке, 12, я по 4 раза в день рассказывала, как он умирал. Ловила себя на мысли, что это конвейер.

- Решили провести модернизацию, выйдя за пределы личной истории Пушкина?
– Наша экспозиция на Мойке, 12, которую в восьмидесятые годы мы сделали вместе с художником Т. Н. Воронихиной, включала инсталляцию, напоминавшую о нераспроданных экземплярах пушкинской «Истории Пугачева».

– Эта тема по-прежнему актуальна. Почти 200 лет назад мало кто заинтересовался «Историей Пугачева». Но и сейчас с интересом к серьезной истории у нас проблемы.

– Как-то на Европейском музейном форуме я услышала два определения музея – музей как храм и музей как форум. В первом случае это место, где поклоняются. Во втором – преобладают размышления, и потребность объединяться для общего размышления. Наша экспозиция на Мойке, 12, противоречила устоявшейся идее храма и просуществовала всего два года. С этим «светским храмом», где нужно поклоняться идее мученической смерти Пушкина, я вынуждена была расстаться.

- Вы упомянули Европейский музейный форум. Что это такое?
– Есть такое замечательное начинание, куда приглашают не по статусу – директор, зам директор и т.д., а по наличию идей. Этот форум возник в том же 1977 году, когда был создан ICOM – Международный совет музеев. В пику заформализованности общения на встречах ICOM британский журналист Кеннет Хадсон решил собирать людей, которые за пять минут каждый должны предъявить коллегам что-то интересное, показать, зачем они нужны людям.
Место проведения Европейского музейного форума каждый год меняется, мы выступали на нем в Брюсселе в 2005 году, для этого надо было пройти отбор экспертного совета.

- Как это происходит? 
– За год до этого мы в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме открыли новую музейную экспозицию. Послав про нее гору описаний, заявились для участия в форуме. Нам наслали кучу экспертов. Два специалиста – из Англии и Испании – провели в музее по полному рабочему дню, общаясь с людьми на всех музейных этажах. В буквальном и переносном смыслах.
И нас пригласили среди 20 участников-докладчиков.

- С чем вы ездили в Брюссель?
– Мы рассказывали там об Ахматовой и ее современниках с помощью зеркала из постоянной экспозиции. В 1914 году Николай Доброво сочинил стихотворение, посвященное Ахматовой, и записал его зеркальным способом. Только зеркало дает возможность прочитать текст. Метафизически зеркало сохраняет память обо всех, кто в него посмотрелся. Это дает нам возможность говорить об Ахматовой-поэте, для которой слои разных времен существуют и ощущаются физически. Дубы в саду Фонтанного дома, поваленные бурей в двадцатые годы прошлого века, как выяснилось по годовым кольцам, оказались старше Петербурга. На месте Шереметевского сада существовала шведская мыза. В Шереметевском дворце Кипренский создавал портрет Пушкина. Под этими дубами в последние годы XIX века Павел Вяземский, сын Петра Вяземского, друга Пушкина, записывал свои воспоминания о поэте. Во время последней войны под сохранившимися дубами были вырыты траншеи, где обитатели Фонтанного дома прятались от бомбежек.

- Само зеркало возили?
– Это обязательное условие Европейского музейного форума.

- Сейчас участвуете в его работе?
– С тех пор постоянно, в качестве наблюдателей, чтобы послушать идеи коллег. Для этого достаточно заплатить взнос. 
Однажды меня поразил там рассказ про маленький краеведческий музей в Швеции. Его сотрудники записывают в доме престарелых рассказы людей об их жизни и семейные предания. Звуковые файлы становятся музейными экспонатами. Это поддерживает людей, давая им ощущение важности их жизни, своего места в истории края; ощущения, что они что-то сделали в своей жизни, что останется память о жизни каждого. Люди с ограниченными возможностями приглашаются на полдня в музей, чтобы поработать на отцифровке документов, и этим решаются социальные проблемы. Это музей не для тех, кто хочет поклоняться, а для людей и про людей.        
Музей полиции обучает тому, что такое опасность и как ее избежать, в чем смысл профессии полицейского . 12-летние дети играют роли полицейских и принимают решения в разных ситуациях. Это великая школа.
Мы очень далеки от этого, мы – страна поклонения. И если по-прежнему музей будет храмом, то ничего не изменится
Теперь говорю не про музеи, а про страну. Сейчас Россия – страна поклонения.

Военные игры

- Как относится музейное сообщество Петербурга к идее музея как форума? 
– По-моему, в городе гораздо больше сторонников музеев-храмов.

- В силу своих профессиональных привычек?
– Не только. Они хорошо знают свою аудиторию. Очень много людей в нашей стране хотят только поклоняться. Их точно больше, чем тех, кто не хочет поклоняться.
Когда недавно Музей Ахматовой показывал выставку «На что похожа война», созданную на основе материалов из музея финского города Мяантта и посвященную советско-финской зимней войне 1939 – 1940 годов, сотрудники одного военного музея возмутились. «Что это они сделали? Они показали войну глазами наших врагов!» Но не надо забывать, что в 1939 году СССР напал на Финляндию, а не наоборот.  
У нас любой музей про войну, особенно краеведческие школьные музеи – это только борьба с врагом, музей боевой славы. Детям 12 лет преподносят музей боевой славы. Это и прививает поклонение.

- О чем тогда рассказывать в военных музеях? 
– Мальчишки должны переживать не только восхищение, но игру в войну, пусть с деревянным оружием. Если военный музей ориентирован на юное поколение, а именно в этом направлении должны быть сосредоточены основные усилия музейщиков, то надо сначала сыграть в войну, а потом рассказать про боевую славу.  
В заповеднике «Тарханы» сохранись траншеи, где пятилетний Лермонтов играл в войну, бабушка хотела видеть его сильным и готовым к военной службе.

- История споров, каким быть музею-мастерской Михаила Аникушина, из этого ряда: храм или форум, поклонение или размышление?
– Мне кажется очень сомнительным, когда при создании музея используется идея – сохранить дух. Это демагогический аргумент. Какой дух, когда мастерской требуется капитальный ремонт? Какой дух вы потом туда запустите?
Важно раскрыть сложную судьбу, образ жизни, художественные пристрастия. Может быть, это есть и дух Аникушина. Или Некрасова и Пушкина в музеях, им посвященных, в данном случае имя персонажа не принципиально. Дух, на мой взгляд, существует только при живом персонаже. Человек умер, и дух его ушел.  

– А как с поклонением в наших титанах – Эрмитаже и Русском музее?

– Художественные музеи – это другая Вселенная, живущая по другим законам. Но пространства эрмитажного Главного штаба будут, по моим ощущениям, ориентированы на 14 – 20-летних, которые хотят себя креативно обозначить в этом городе.

Текст как переживание

- Музею Ахматовой чуть больше 20 лет. Как вы видите его будущее?
– Главное – не покупка нового «железа». Мы понимаем под модернизацией не приобретение компьютерной техники в больших количествах. Модернизация в музее Ахматовой заключается в создании таких экспозиционных условий, чтобы подростки, приходя к нам, сохранили потребность в переживании текста как игры, как театра, как интерактивного складывания слов в тексты.
Мы живем во времена, когда литературный текст вытесняется информацией. Чтение стало не переживание текста, а потреблением информации, пусть даже обдуманным. Мы стараемся играть в литературу, придумываем объекты.
В мае мы впервые показали игровой модуль «Жили в квартире сорок четыре (Чуковский Маршак, Хармс)» приглашает детей войти в дом и оказаться в джунглях. Надев бороду, стать Бармалеем, выбрав градусник – Доктором Айболитом. Можно залезть в Крокодила и достать проглоченную им мочалку и солнце. С помощью ударных инструментов отбить ритм стихотворения. Заодно узнать, что три поэта жили в одной квартире 44 на Бассейной улице, ныне улице Некрасова. Такой же номер был у ахматовской квартиры в Фонтанном доме.
На недавней выставке «О, не верьте этому Невскому проспекту» по произведениям Гоголя, мы создали «Гоголь-город», где можно путешествовать с Носом, сыграть в футбол за команду чиновников, проверить, доедет ли колесо до Москвы, долетит ли птица до середины Днепра, выучить рождественские колядки.
Принципиально важным для нас был выставочный и образовательный проект «Параллельный Петербург», реализованный вместе с аспирантами и студентами Высшей школы экономики. Там были показаны записанные на видео интервью с детьми мигрантов двадцати национальностей, постоянно живущими в Петербурге. Мы попытались показать город их глазами. Каждая экскурсия для школьников завершалась на круглом восточном ковре с подушками. Лучше места для уроков толерантности, по-моему, не придумаешь.

– Вы регулярно показываете выставочные проекты, не относящиеся не только к Ахматовой, но и к ленинградской культуре ее времени, историей которого музей много занимается все последние годы?

– Это позиция, на этом стоим, иначе умрем. Наверху постоянная экспозиция – квартира Ахматовой. Внизу постоянно меняющаяся ситуация, своего рода культурный центр, где возможны разные инициативы. Не забудем, что в этом доме жил Николай Пунин, который занимался самым современным ему искусством. 

Наследие обкома  

- Принятый штамп: Петербург – культурная столица. Столица чего?
– Не побоюсь тавтологии, культурная столица культуры.

- А как с претензиями на международный масштаб, окно в Европу, окно в Азию и т.д.?
– На мой взгляд, тот, кто придумывал этот лозунг, был убежден, что все остальное пространство страны – полный отстой, абсолютное бескультурье. Есть только Москва – столица бизнеса, а все остальное, маленькие города и деревни – это вообще XVIII век. Как будто бы, проблемы культуры осмысляются и решаются только здесь, в Петербурге.

- Но Петербургу очень далеко до мировых культурных столиц, да и просто столиц развитых стран?
– Конечно. Прежде всего, потому, что здесь нет сочетания новых идей, актуального искусства и деловых людей с деньгами, готовых эти идеи поддержать. Культурная столица – это сочетание традиций и нового взгляда, новых возможностей, материальных, прежде всего.

– Тогда культурная столица – Москва?

– Да, там все это есть. Там другое отношение к креативности, которое существует в сознании активной части горожан.

- В Петербурге ничего этого нет?
– Почему же, есть, но не хватает лидеров, а они не возникают по отмашке сверху.  Причины надо искать с давних советских времен. В Ленинграде обком давил сильнее, чем в Москве.

– Вы уверены?

– Абсолютно, знаю это из опыта моих знакомых – режиссеров и артистов, которые старались убежать из Ленинграда в Москву.

- А разве в столице не было обкомов?
– Обкомы были, но общесоюзного масштаба, их интересовала большая идеология, они не зацикливались на Иосифе Бродском, как здешние партийные вожди. Или как Романов, запрещавший эпиграф из Пушкина: «Догадал же меня черт родиться в России с душой и талантом» – в спектакле Георгия Товстоногова по грибоедовскому «Горе от ума». Личная неприязнь Романова вынудила актера и режиссера Сергея Юрского перебраться в Москву.
Там рождался маленький микроб свободы. Неподцензурный литературных альманах «Метрополь» в Ленинграде был невозможен.

- Что сейчас нужнее Петербургу – лидеры или деньги?
– Свободное художественное сознание, ощущения себя в свободном пространстве, где уважается креативный замысел. На реализацию которого можно получить деньги.

– Свободного сознания не хватает из-за давления традиций?

– Нет, это сознание  было очень жестко, генетически подавлено 40 – 30 лет назад.

– Но новой России скоро 20 лет, два поколения выросло!

– Тем не менее, не образовалось людей с новым художественным сознанием, а если образовались, то куда-то они делись. Назовите хоть одного. Сколько лет мы мусолим идею создания музея современного актуального  искусства, и так мусолим, и эдак. А кто возьмет на себя эту задачу, у кого есть идеи?

– Музей современного искусства – это новинка тридцатых годов прошлого века. Сейчас в эпоху интернета и новых коммуникаций он не нужен.

– А я думаю, что он нужен людям и сейчас, иное дело, что для этого необходимы большие площади, серьезные бюджеты и еще много чего. Но важнее другое: я не встречала в Петербурге никого, кто изложил бы концепцию такого музея, убедительно объяснил бы мне, как он должен выглядеть. Чтобы это был новый круг людей, новый взгляд, который можно и нужно предъявить миру.

– Один известный петербургский искусствовед сказал мне как-то по поводу такого музея: было бы что предъявлять, а где всегда найдем.

– Но почему в Москве постоянно возникают какие-то инициативы, проводятся всякие фестивали – «Арт-Клязьма» и другие. Они появляются и гаснут, но появляются.

– В Петербурге есть «Этажи», весной состоялся фестиваль новых арт-пространств, показавший «Звездочку» и «Завод» в промзоне на Обводном канале. В «Ночь музеев» там же открылось выставочное пространство RAF на территории «Петербургской солодовни».

– Понимаю, что комитет по культуре всячески поддерживает такие инициативы. Я про них слышала, но они не стали большим событием для всего города. А про гельмановский проект для Перми знают все, кто хоть как-то интересуется культурой. В девяностые годы был очень популярен и получил всероссийскую известность Красноярский музейный центр.

- «Ночь музеев» придумали в Берлине. Не пора ли Петербургу придумать то, чего нет больше нигде?
– Давайте сначала пройдем то, что есть везде. Я не сторонник идеи эксклюзивности. Для чего?

– Чтобы сказать, приезжайте к нам, только здесь вы это увидите?

– Считаю затраты на такую цель нецелесообразными. В той же «Ночи музеев» мы участвует четыре года, каждый раз придумывая что-то новое. 

 Плюс модернизация всей страны


- Мы говорим сейчас о традиционной культуре. Но скоро полвека как в мире существуют контркультура или параллельная культура, иногда ее называют еще молодежная культура, которая пришла к нам после падения «железного занавеса». Может и не нужна больше культура традиционная с Пушкиным и Ахматовой?
– Контркультурой можно назвать и андеграунд советского времени, как противостояние официальной идеологии. Сейчас все гораздо сложнее, нет только черного и белого. Если государство поддерживает рок-фестиваль, то это уже не параллельная культура.
Да и сам пафос противостояния снижен, каждый выбирает то, что ему ближе.

- Не означает ли это, что и само понятие традиционной культуры как минимум трансформируется?
– Конечно, означает. Ночные праздники в музее – это не картины на стене и не рукописи в витринке. Мы не показываем рукопись в витринке, берутся мультимедийные возможности, рукопись Ахматовой приближается к зрителю, ты можешь ее прочитать. На экране можно ближе рассмотреть знаменитый альтмановский портрет Ахматовой из Русского музея, сравнить его с фотографиями того времени и более поздними.

- А хочется увидеть оригинал рукописи из архива! Вы не пытались получить рукописи Ахматовой на выставку?
– Зачем? И не будем: перевозка, страховка, разрешение на вывоз, таможенные согласования и оплата услуг… Аура подлинника не нужна посетителю музея. Лучше оцифровать рукописи и показать их.

- Но тогда можно просто распечатать текст?
– Нет, здесь важно увидеть, как Пушкин пишет восемь вариантов одного слова, зачеркивая одно и ставя другое. То же самое с Ахматовой, которая пишет сначала вдоль страницы, потом поперек, потом делает рисунок.

- Что такое модернизация культуры?
– Понимание того, то жизнь вокруг меняется. В 1987 году в экспозиции на Мойке,12, для меня было важно не то, что был человек и его жена красавица и изменница, царь, который то ли хотел с ней спать, то ли нет, и Дантес. А был писатель, предсказавший этой стране гражданскую войну в начале ХХ века. И его не услышали.

- А сейчас вы сделали бы экспозицию по-другому?
– Не уверена. Проблема гражданского противостояния до сих пор не осознана в обществе.                        

Вадим ШУВАЛОВ

Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга











Lentainform