16+

«Eсли тебя нет в «ящике», значит, тебя нет нигде»

26/08/2011

ВИКТОР ТОПОРОВ

Отмеченное и отпразднованное 14 августа пятидесятилетие Павла Крусанова – повод поразмышлять не столько даже о творчестве переживающего период акме прозаика (поводы были, будут и поконкретнее; имею в виду, прежде всего, выход обещанного нового романа), сколько о его уже определившемся месте в литературе петербургской, российской, - если называть так современную русскую, и, не исключено, всемирной. «И может быть в эту минуту меня на турецкий язык японец какой переводит и прямо мне в душу проник» (О. Мандельштам).


                  Разговор о чьем бы то ни было месте в литературе непременно предполагает и наличие множества лишь частично накладывающихся друг на друга и сплошь и рядом друг дружке противоречащих иерархий. Совсем недавно я предложил деноминировать все современные иерархии, то есть понизить их, причем сразу на два порядка, то есть ровно в сто раз (даже ничего не меняя в соположении тех или иных персоналий). То есть, допустим, прежнего «крупного» поэта следует впредь, «на новые деньги», именовать, минуя сразу две стадии («известного» и «значительного»), просто «хорошим». «Хорошего» (пропустив «интересного» и своеобразного») – просто «крепким»; «крепкого» (пропустив «приличного» и «среднего») разжаловать в «посредственные», ну и так далее, и вниз, и вверх, – и, разумеется, не только в поэзии. Причем самой этой деноминации имеется, на мой взгляд, двойное (отсюда и два порядка) обоснование.

Во-первых, мы можем сколько угодно твердить себе и другим, будто литература нынче переживает новый Серебряный век, – сколько ни повторяй «сахар», во рту сладко не станет. Все мы в лучшем случае бледные тени своих предполагаемых предшественников столетней давности, не говоря уж о двухсотлетней... Вот меня, скажем, желая оскорбить, то и дело сравнивают с «нововременским» критиком Бурениным (Бежит по улице собака, за ней Буренин тих и мил, смотри городовой, однако, чтоб он ее не укусил), но помилуйте: это же прямая лесть! Это чудовищное преувеличение! И дело отнюдь не в том, похож я на Буренина или нет, а в том, что нет у меня и десятой доли буренинского влияния на развращенные (и не очень) умы… Или, допустим, влияния розановского, – потому что с В. В. Розановым меня тоже, бывает, сравнивают… Вот вам, на моем примере, деноминация на порядок.

А во-вторых, ушла на десятые роли и сама по себе изящная словесность – былая владычица умов, воспитательница душ и усладительница досугов. К середине прошлого века литература уже проиграла не без борьбы три четверти своего морального капитала (и девять десятых финансового) кинематографу, а на рубеже веков и тысячелетий полностью капитулировала перед «ящиком». Начала было понемногу обустраиваться в его мистической глубине, но тут – вот ведь незадача! – плоским, как ладонь (и не только в габаритном смысле), стал сам «ящик». И писателей он востребовал (вернее, не востребовал, а нехотя до себя допустил) столь же или еще более плоских. А если тебя нет в «ящике», значит, тебя нет нигде. И вот вам, извольте, деноминация еще на порядок. Перемножаем одно на другое – и получаем нынешнее положение вещей.

Так что и в разговоре о юбиляре уместнее обойтись без иерархических эпитетов. «Большой» он писатель, «замечательный» или всего-навсего «примечательный», пусть решают потомки… Но, может быть, забраковав одну иерархическую классификацию (по ключевому эпитету), можно воспользоваться другой – столь же, если не более, распространенной (по порядковым номерам)? Кто там у нас – в городе, в стране и в мире – первый писатель, кто тридцать первый, кто сто тридцать первый? Тем более что на сей счет традиционно сталкиваются два мнения: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме» (Юлий Цезарь) и «Лучше быть 273-м во Флоренции, чем первым в моем родном городишке» (Николо Макиавелли). Цезаря здесь уместно вспомнить еще раз. «Мне тридцать лет, а я еще ничего не сделал для вечности!» – с горечью воскликнул он. А Павел Крусанов ровно в тридцать лет (и ровно двадцать лет назад), забросив музыкальные увлечения юности, принялся сочинять прозу.

Начнешь вычислять место Крусанова в современном прозаическом пантеоне – сразу упрешься лбом в стену фанаберий между Москвой и Питером. Назовешь его Первым Прозаиком Петербурга – и тут же у себя в заблаговременно обжитом Комарове перевернутся Даниил Гранин и Валерий Попов, на собственном простатите повесится Александр Мелихов в обнимку с Михаилом Кураевым, обвинит критика в антисемитизме букероносица Елена Чижова и уронит молчаливую слезу Татьяна Москвина… Но даже если возьмешь по самому минимуму – Первый Прозаик Петербурга в Поколении Пятидесятилетних, – то куда, спрашивается, девать Илью Бояшова, Сергея Носова, да и недавно в очередной раз напомнившего о себе Анатолия Бузулуцкого? И все же, к счастью, выход из этого литературно-критического тупика имеется.

Ленинград, как известно, город маленький. Всего пять миллионов. Маленький, но самодостаточный. И вот что любопытно. В каждый отдельно взятый период (почти в каждый, потому что порой возникают и промежутки) город интуитивно признает, провозглашает и величает какого-нибудь (но непременно одного-единственного) актера Актером, режиссера – Режиссером, композитора – Композитором, и так далее… Да и сам город в этом контексте (но и помимо) вполне уместно провозгласить Городом. И вот в таком раскладе любому петербуржцу – да, кстати, и москвичу, да и провинциалу тоже (и только иностранным славистам, бывает, дурят голову мелкие жулики местного питерского розлива) совершенно ясно, что Прозаиком, а значит, и Писателем в нашем Городе уже лет двенадцать как стал и остается Крусанов.

Это была и есть прекрасная даже не по отечественным, а по западным меркам карьера. Скромные публикации замечательных произведений в начале и до середины пути, сенсационный успех «Укуса ангела» на рубеже веков, спокойное и уверенное освоение с некоторым запасом захваченной при этом «территории славы» впоследствии. Плюс работа редактором, а затем главным редактором на протяжении все тех же двадцати лет. Плюс искренняя творческая и профессиональная забота о талантах, друзьях и коллегах (при том, что далеко не все таланты состоят в личных друзьях и далеко не все друзья наделены литературным талантом). Плюс роскошь человеческого общения за практически ежевечерней бутылкой.

Но, разумеется, не только это. Проза Крусанова во многих отношениях – и, главное, в плане стилистики – осознанно стремится к совершенству. Прозаик Крусанов, во всей неброской пышности стиля, – перфекционист (и редактор Крусанов тоже перфекционист). А Петербург, во всей неброской пышности стиля, – город-перфекционист. Вот прежде всего почему Крусанов с Петербургом, Писатель с Городом, столь счастливо и надолго нашли друг друга.                           

ранее:

Ответ профессору Гилинскому от «эксперта» Топорова
Надо ли разрешать геям выходить на гей-парады?
Правильно ли увольнять человека за гомофобские высказывания в ЖЖ?
Зачем в телеэфир вернули Сергея Доренко
Как я побывал в Перми и посмотрел на битву патриотов с Гельманом











Lentainform