16+

«Александр Сокуров – режиссер патологически лишенный тщеславия»

19/09/2011

«Александр Сокуров – режиссер патологически лишенный тщеславия»

Венецианский «Золотой лев», полученный Александром Сокуровым за фильм «Фауст», дал повод к изъявлению восторгов на удивление многим. Речь не о пресловутом «простом зрителе», которому, вероятно, фамилия крупнейшего из отечественных режиссеров мало что сказала.


                         «Вероятно» – потому что лишь продюсеры, прокатчики да некоторые критики патриотического толка общаются с «простым зрителем» близко и доверительно (а судя по речевым оборотам – даже интимно) и потому знают о его вкусах и кругозоре решительно всё. В том числе – что кинематограф Сокурова простому зрителю непонятен, неинтересен и неизвестен. Поэтому деньги на «Фауста» собирались трудно и мучительно, по крохам; поэтому о невозможности попадания «Фауста» в российский прокат Сокуров до венецианского триумфа говорил со всей определенностью; и поэтому, не будь этого триумфа, «Фауст» был бы обречен на множество рецензий, авторы которых Гете не читали, да и не собираются. Ну или, наоборот, собираются, причем уж давно.

Однако отношение к Сокурову и среди большей части критиков разумных и умелых тоже никогда не отличалось особой восторженностью (исключение составляет в основном круг журнала «Сеанс», и то не в полной мере). Его уважают, признают за его кинематографом «самобытность» и «тонкость», глубоко и вполне искренне почитают его вгиковский дебют «Одинокий голос человека», а начиная с «Молоха» аккуратно хвалят за мастерство (что, конечно, правильно, но курьезно: это как Флобера хвалить за грамматику).

Сокуров для большинства российских критиков – скорее символ, имя нарицательное, почти собирательное, нежели вполне определенный художник со своим стилем, тематикой и поэтикой. И немудрено: чтобы хотя б приблизительно разобраться в почти любом фильме Сокурова, требуется прежде разбираться в поэтике Малера, Альтдорфера и Платонова. Вот именно: требуется. Требовательность к зрительскому восприятию – наиболее очевидная (хотя и не самая важная) примета кинематографа Сокурова; и готовность уважать требования, даже признавать их правомочность отнюдь не означает готовности этим требованиям соответствовать.

Поэтому до недавнего времени Сокуров присутствовал на российской кинокарте на правах одинокого подвижника, несгибаемого и бескомпромиссного, но «не от мира сего»; его аттестовали режиссером «лабораторным» или «филармоническим»; уважать его значило выказать себя приличным человеком, любить же – отдавало сектантством.

Американский славист Владимир Марков когда-то поделил советских писателей на партийных и беспартийных, отдельно выделив «надпартийного» Мандельштама; Сокуров занимает как раз эту нишу, не вписываясь ни в магистральные течения, ни в не менее конъюнктурный андеграунд. Он не апеллирует ни к общепринятому, ни к модному; снимает о том, что считает важным, и так, как считает нужным. Активное участие Сокурова в общественной деятельности последних лет (в первую очередь его добровольно принятая роль посредника между градозащитниками и градостроителями) пошатнуло устоявшееся было представление о рассеянном и одухотворенном социопате, обнаружив здравомыслие и «умение говорить с царями», именуемое ныне дипломатичностью; однако на профессиональной репутации это почти не отразилось.

Потому так и важен нынешний «Золотой лев»; похоже, российский зритель – как это уже не раз бывало в отечественной культуре – откроет для себя российского художника с подачи Запада. Сам режиссер, патологически (и это почти не шутка) лишенный тщеславия, говорит о значении венецианского приза в первую очередь с точки зрения шансов на российский прокат, и он прав: из гордости статусной цацкой в России даже могут простить Сокурову, что он Сокуров. Прелестное национальное обыкновение гордиться чужими успехами на одном лишь основании схожести паспортов (а в случае неудачи считать, что режиссер или, скажем, футболист лично подвел каждого из своих соотечественников) в данном случае сыграет на руку «силам добра». (В Петербурге – особенно: ведь это первая «питерская» высшая награда на кинофестивале класса «А»: имеющиеся в российском багаже «Золотая пальмовая ветвь», три «Золотых льва» и два «Золотых медведя» – все московские.) И когда «Фауст», как вроде бы твердо было обещано лично нацлидером, выйдет-таки на нацэкраны, смотреть его окажется модно, а критикам будет уже не отделаться общими словами про «высшую пробу» и «подлинное искусство».

И дело тут не только в том, что вот, мол, хорошо бы всем смотреть хорошее кино, так что а ну-ка марш. Не в том даже, что мне посчастливилось видеть «Фауста» на одном из последних этапов производства, и, на мой взгляд, это не просто лучший фильм Александра Сокурова, но и одно из высших достижений мирового кино за последнюю четверть века. Дело в той исчерпывающей формулировке, которую употребил председатель жюри Дэррен Аронофски при оглашении лауреата: «это один из тех фильмов, которые навсегда меняют сознание всякого, кто их увидит».

Видит бог, мы забыли, что такие фильмы вообще могут существовать. Нам, впрочем, требуется большее: фильмы, которые приводят в сознание всякого, кто их увидит. «Фауст» на это способен. Хватит уж вызывать Мефистофелей.                      

Алексей ГУСЕВ








Lentainform