16+

Стоит ли идти в кино на «Два дня» Авдотьи Смирновой?

22/09/2011

Стоит ли идти в кино на «Два дня» Авдотьи Смирновой?

О сценарном кризисе в отечественном кино начали говорить в середине 1920-х годов и с тех пор не перестают. Меняются лишь формы этого кризиса. То не было сложных сценариев, то вдруг пропадали простые.


                      То не давалась «современная тема», а то костюмные герои начинали говорить языком очередей и жэков. То критики сетовали на недостаток профессионализма, то на засилье голой мастеровитости. У нынешней эпохи – своя специфика: сегодня сценарий либо сложен, как «Улисс», либо примитивен, как анекдот про чукчу.

У этих крайностей есть, однако, кое-что общее: в обоих случаях сценарист словно пытается сложить с себя авторскую ответственность. Если работает со штампами и архетипами массового сознания, ставить вопрос об авторстве – вообще занятие праздное. Если пытается имитировать «жизнь как она есть», с ее драматургической бесформенностью, – не решается ни на один сколько-нибудь определенный, организующий жест и растворяется в щедрой узнаваемой фактуре. И даже в том редком случае, когда ему все же хватает амбиций и умения сотворить стопроцентно авторский мир, стильный и выстроенный (как, например, в случае Александра Миндадзе), устройство этого мира оказывается столь усложнено, пути-перепутья сплетаются в столь изощренный лабиринт, что шансов уловить общую «логику творения» почти не остается.

К фильмам сценариста Авдотьи Смирновой, Авдотьей же Смирновой и поставленным, все сказанное не имеет никакого отношения. Отточенное мастерство короткой реплики, отменный слух (и вкус) на речевые характеристики, перебивы ритма как в диалогах и многофигурных сценах, так и на «макроуровне» чередования эпизодов, – все это лишь оттеняет прозрачность общей конструкции. Тем более отчетливую, что в нынешнем, втором своем фильме «Два дня» Смирнова почти точь-в-точь повторяет конструкцию дебютной «Связи».

Есть два мира, состоящих в принципиальной оппозиции: не столько по сути, сколько в силу коллективного мифа. В «Связи» это были Питер и Москва, в «Двух днях» – интеллигенция и власть, они же – провинция и столица. И есть два «типичных представителя», два воплощения каждого из этих миров, между которыми возникают (как в «Двух днях») или давно уж длятся (как в «Связи») любовные отношения. Искренние, чистые, без подвохов и подлостей, – собственно, идеальные. Именно за счет этой «идеальности», то есть – отсутствия сколько-нибудь существенных индивидуальных характеристик, любовь в обоих фильмах преподносится как парадокс, ибо все ее содержание – в том, что она возникла между разными полюсами.

Вся драматургия любви – в преодолении исходной мизансцены, иные детали категорически не предусмотрены.

Истовая провинциальная интеллигентка в исполнении Ксении Раппопорт и приезжающий с инспекцией из Москвы бритоголовый замминистра в исполнении Федора Бондарчука полностью исчерпываются этими несложными характеристиками. Скажем, если бы она любила кошек, а он – собак это, вероятно, создало бы дополнительные трудности или, по крайней мере, придало уже существующим дополнительную остроту; если бы, напротив, оба любили кошек, это облегчило бы им задачу, но замутнило бы чистоту композиции. Поэтому ни кошек, ни собак тут не будет. Два архетипа, явленных откровенно (в экспозиции – даже гротескно), в которых любовь пробуждает человеческое, а то, в свою очередь, с переменным успехом тщится преодолеть архетипическое. Ничего кроме. Все прочее – герои второго плана, сатирические детали, эпизодические мини-сюжеты, – лишь аранжировка, альбертиевы басы, теневая штриховка возле генеральной линии.

В «Связи» эта конструкция была продемонстрирована менее броско; Питер vs. Москва – сюжет более остроумный, чем проблемный. К тому же Смирнова – тоже не без остроумия – «перепутала» исполнителей: москвичка Анны Михалковой стала «питерской», воспитанник Моховой Михаил Пореченков – «московским», а исходная оппозиция оказалась иронически отстраненной.

Не то в «Двух днях»: идеологическая почва, на которой Смирнова разводит свою мизансцену, полита не одними только чернилами и забрызгана не одной лишь слюной, – там и пота хватает, и крови немало. И пока главные герои ссорятся да мирятся, пытаясь сократить дистанцию и нащупать «общие точки», за их спинами маячат те, кому такой возможности судьбой не было предоставлено. Тут уже – никакой иронии, никакой лирики или меланхолии. С одной стороны – супружеская пара сотрудников захолустного музея-усадьбы в исполнении участников звездной эренбурговской труппы Константина Шелестуна и Марии Семеновой: беспросветное отчаяние пополам со смирением (по-русски это называется «безнадега») они выучены играть с любой мерой подробности, и финальная их сцена – на минимуме текста и чудовищных по напряжению скупых крупных планах – стоит многих томов рассуждений о «судьбе интеллигенции, ее подвижничестве и исчерпанности исторической миссии». С другой же стороны – начальник героя Бондарчука, министр экономического развития: Андрей Смирнов за коротенький пятиминутный эпизод создает на экране образ щедринской жути, смертельно точный и беспощадно узнаваемый. Влюбленные протагонисты архетипичны, идеальны, но, благодаря любви и авторскому вниманию, живы, а благодаря открытому финалу – будут живы всегда; их второстепенные «дублеры» загнаны в тупик, – будь то реставрационные мастерские или министерские кабинеты, – и мертвы надежно и навсегда.

Обнаженность конструкции, задаваемая Смирновой, обаятельна и опасна. Скажем, схожесть «Связи» с «Двумя днями» в целом (тем более заметная, что оригинальное название сценария «Связи» было «Времена года») – в конце концов, лишь «авторская манера»; хуже, что уже во втором фильме начинается самоповтор в деталях. В мире чистых оппозиций, пожалуй, и вправду не так много вариантов траектории сближения; и вот, упоение распеваемой на двоих детской песенкой «Ля-ля-ля, шу-шу-шу» из «Связи» сменяется в «Двух днях» столь же упоительным осваиванием утиной походки из школьного спектакля.

Если инфантильная эйфория – все, что может предложить автор для преодоления идеологических оппозиций, то ценность такого преодоления начинает, воля ваша, казаться сомнительной. И главная проблема тут – в том, что автор, возможно, не по оплошности или каким-либо личным предпочтениям настаивает на этом решении, а потому, что других нет. И нет уже ныне иной свободы, кроме детской, бессмысленной и самозабвенной… Верить в это, конечно, не хотелось бы.

Но Авдотья Смирнова – сценаристка умная. Может быть, в третьем своем фильме изыщет еще какую-нибудь возможность. Ох уж это интеллигентское умение надеяться.                      

Алексей ГУСЕВ, фотография с сайта kinopoisk.ru








Lentainform