16+

Cтоит ли идти в кино на «Жила-была одна баба»?

17/11/2011

АЛЕКСЕЙ ГУСЕВ

Как ни скудно отечественное кино на свершения, в нем пора вводить новый жанр. От умильного «Яра» до угрюмого «Края», от изысканных опусов Сергея Лозницы до простецких лубков Лидии Бобровой: уже много лет едва ли не каждый второй российский фильм (из тех, разумеется, что вообще стоят разговора) главным образом занимается тем, что завороженно всматривается в хаос, шевелящийся среди родных просторов.


                    Максимилиан Волошин некогда грозил иноземцам: «не суйся, товарищ, в русскую круговерть, не прикасайся до наших пожарищ, прикосновение – смерть!». По-видимому, на тех, кто избрал своей профессией завозную французскую штучку под названием «синема», это заклинание тоже распространяется. Ибо сколь бы ни были различны цели, манеры и амбиции авторов, – алогизм и дикость местного уклада неизбежно заберут власть над сюжетом, персонажами и даже стилем, подминая и растворяя их в себе. «Морфий», «Отрыв», «Мамочки», «Счастье мое», «Дикое поле», «Бумажный солдат», «Другое небо», «Свободное плавание», – все эти непримиримо разные фильмы без труда объединяются под одним грифом. Хтоническое кино. Наш главный вклад в мировой кинематограф за последние 80 лет.

«Жила-была одна баба» Андрея Смирнова – новый образчик этого жанра. В истории горестей и мытарств молодой крестьянки Варвары, что начинается незадолго до Первой мировой, а заканчивается в разгар Гражданской, Виктор Топоров безошибочно разглядел след «Замужества Марии Браун» Фассбиндера; однако тут важны детали.

Персонифицировать страну в женском образе, положим, для отечественного кино не внове, у нас с этой целью была специально заведена цельная Мордюкова; но тот образ, при всем его трагизме, был величественным и лестным. Смирнов же свою героиню проводит через нескончаемую вереницу изнасилований и унижений, подробно показывая перерождение, если воспользоваться языком фильма, «голубицы в сучку». Мария Браун выбирала тех, кому отдаться, сама, по доброй воле и с неизменной улыбкой, бликующей в барочном фассбиндеровском расфокусе; лихие людишки, которыми усеяна российская ширь, чинят насилие над Варварой без спросу и жалости, без бликов и расфокуса. Грубо, грязно, жалко, люто.

Когда у ночного костра на речном берегу, где собирается перехожий люд, заводят вечный русский разговор о грехах да дальних странствиях, о жидах да граде Китеже, – один из путников, душегуб и каторжник с пронзительно чистыми глазами, произносит центральную фразу фильма: «Нет на свете народа окаянней нашего». Не изживший сыгранного им десять лет назад в «Дневнике его жены» Бунина Андрей Смирнов недаром писал сценарий с оглядкой на автора «Окаянных дней»: слово это, непереводимое, по счастью, больше ни на один язык мира, неслышно звучит в каждом кадре его фильма.

Вот Варварин свекор, что своему дому единый хозяин (в том смысле этого слова, который тоже непереводим, – впрочем, как и всё здесь): и подучит безответную невестку, как отбрехаться от злоязычной мужниной сестры, и вытянет ее сыромятным кнутом при всем православном народе, когда та по неопытности загубит коня в двести рублев ценой, и навалится на нее спьяну, воспользовавшись отлучкой сына да родни. Вот местный попик: всезнающ, благодушен, трусоват, выгоды не упустит; когда коммунисты поведут его, слепого уже, на расстрел, повалится от ужаса в обморок, – а очнувшись, затянет нараспев молитву и так, с пением, и побредет под дула юных красноармейцев, с командирами которых накануне, самозабвенно подхихикивая, распивал самогонное зелье.

Вот бродяги, шабашники, партизаны, чекисты, – все лиходеи, у всех в глазах полыхает неизбывный ужас пополам с пьяной лихостью: ни радостей, ни света, ни тишины, одно бездорожье и безвременье. Из нескольких десятков персонажей, которых поочередно – порой лишь на несколько секунд – выводит режиссер на экран в течение двух с половиной часов, все различны – и все одним миром мазаны. Где-то далеко, вероятно, есть города, и книги, и идеи, и обсуждение политического курса, и заботы о социальном устройстве; здесь же – поденная лютость, глухое отчаяние. Овраг мироздания.

…Ругательных рецензий на фильм Смирнова быть не может и не должно: автор «Белорусского вокзала», вставший за камеру более чем через тридцать лет молчания (кажется, рекорд в истории кино), – сюжет самодостаточный и не терпящий сторонних оценок. Хотя повод для них есть. Среди мастеров изысканной формы Смирнов не числился и сорок лет назад; и «Белорусский вокзал», и «Осень» были славны и хороши содержанием разговора, а не манерой его ведения. И новый фильм ничего тут не изменил.

Здесь масса достоинств: точный монтаж, верный слух на ритм эпизода, да и изрядное остроумие кастинга, – чего стоит один хрипатый запевала-командир Десятой партизанской армии (она же, по-видимому, Десятый наш десантный батальон), беззаветно и безнадежно сражающейся с большевиками, в исполнении Юрия Шевчука. Но достоинства эти соседствуют, например, с чудовищно неряшливым звуком (порой – на грани профнепригодности) и пугающе безыскусными спецэффектами, что рифмуется со словом «безвкусными» не только фонетически.

И если длинный крупный план Варвары, чернеющей лицом после гибели своего единственного подлинно возлюбленного (Алексея Серебрякова, само собой), сделан чисто и точно, то подмена в смертельном падении (его на нее) выглядит, скажем так, грубовато, а уж апокалиптический финал, хоронящий Россию-Китеж под водой, – и вовсе торжество дурного вкуса, который, в переводе с эстетического, на Руси именуют кликушеством. То, что финал загодя подготовлен ночным рассказом странницы о Китеже, – разумеется, нормальный и необходимый драматургический прием; но тут он служит Смирнову, помимо его воли, дурную службу. Умное, подробное, безжалостное, но полное горечи и боли повествование автора о судьбах России само сводится к привычному жанру «разговоров у костра» (на новый лад, «кухонных» или «вагонных»); это там прощаются недостатки дикции и безыскусность изложения. В кино они не то чтобы не прощаются – но уровень разговора, высказывания, убеждения этим жанром ограничивается жестко. И картина, нарисованная автором, лишается столь нужного ей права: претензии на объективность. Впрочем, частное мнение после тридцатилетнего молчания – вещь, возможно, едва ли менее ценная. И уж точно местная.                         








Lentainform