16+

«Не государство должно устанавливать критерии нравственности, а культура»

21/12/2011

«Не государство должно устанавливать критерии нравственности, а культура»

Дебаты о недопустимости мата в жизни и искусстве, признаюсь, мне порядком надоели. Это одна из тех тем, которые СМИ поднимают, когда больше поговорить не о чем. Договорились до того, что ввели какие-то штрафы за использование мата в общественных местах. Мера вряд ли эффективная, ну да чем бы дитя ни тешилось. Тут бы и остановиться. Но, видать, вошли во вкус — принялись за кино. И тут я уже не выдержал.


                 Запикивание мата на ТВ я еще понимаю — аудитория-то не контролируется, но запикивание мата в кинозале? Здесь-то что мешает установить фильтр по типу рейтинга Американской киноассоциации? В СССР запрет «детям до 16» работал более-менее эффективно. При том что мат на экране тогда был табу — в основном цензурировали идеологию и обнаженку. Так нет же. Снова будем что-то запрещать — «едрена матрена»!

Опустим общие фразы о том, что русский мат — неотъемлемая часть языка, что еще сам Пушкин... Не будем трогать и обилие нецензурщины в бытовой речи — оно, как и любой перебор, меня тоже раздражает. Но что касается искусства, и кино в частности, — тут уж извини-подвинься.

Начну с заботы о нравственности — довода, который противники мата приводят в первую очередь.

Определение искусства как нравственного — а не только духовного — ориентира возникло, конечно, не вчера и даже не в советские времена, но только в СССР оно приобрело отталкивающий императивный оттенок. Ну вроде «Пятилетку досрочно!». Искусство было обязано звать в светлое будущее, учить доброму, вечному, объяснять, где добро, где зло — в общем, быть строгой воспитательницей, а то и надзирательницей.

С классиками, которые плохо вписывались в эту идеологию, дело обстояло сложнее, чем с испуганными современниками, но и с ними худо-бедно справились: кого-то купировали, кого-то подправили, кого-то снабдили «правильным» комментарием. А литературных героев быстро раскидали по полочкам: Онегин — плохой, Чацкий — хороший, Печорин — плохой, Базаров — хороший, ну а Маша Троекурова — э-э-э, скажем, сначала хорошая, а потом плохая. От литературных персонажей требовалось только одно: помогать нравственному воспитанию строителей коммунизма или хотя бы под ногами не путаться. Беда, однако, в том, что сводить роль искусства к пропаганде нравственности все равно, что античной вазой гвозди заколачивать. Искусство имеет множество различных функций, и в этом его ценность.

Кроме того, понятие «нравственность» изменчиво. То, что сейчас нам кажется вполне нравственным, еще полтора века назад считалось аморальным и подлежащим общественному осуждению. Неудивительно, что зыбкостью моральных кодов пользуются те, кто под этические ориентиры подверстывает идеологию, государственную политику или какую-либо форму цензуры. Именно поэтому не государство должно устанавливать современные критерии нравственности, а культура, то бишь ее представители. И не по указке сверху. А так, как это делали древнегреческие философы, а позже французские просветители Вольтер и Руссо, а еще позже наши Николай Лесков, Леонид Андреев, Лев Толстой и другие.

Но самое неприятное, когда нравственностью вооружаются как щитом, чтобы уберечь впечатлительного читателя или зрителя. Литературовед Юрий Лотман как-то заметил: «Обычное представление такое: человек прочитал хорошую книгу — и стал хорошим; прочитав книгу, где герой поступал дурно, — стал плохим. Поэтому, говорим мы, плохие книги лучше не читать. Мы как бы говорим: не знайте, что такое плохие поступки, иначе вы начнете их делать! Но незнание никого никогда не спасает».

Мы же относимся к народу как к библейскому Адаму, который пока не вкусил плод с древа познания, а стало быть, не знает ни что такое грех, ни что такое стыд, ну и матом, видимо, пока тоже не умеет ругаться. Но это же смешно. Оттого что на экране герои будут пить водку, и без того пьющий народ не станет пить больше. Истинное воспитание искусством заключается в прививке сознания, в нравственном опыте. Воспитание же, которое подразумевает исключительно запрет на изображение тех или иных героев и их деяний, отупляет зрителя. Видя перед собой плоских и безжизненных персонажей, он теряет доверие к изображаемому и, не имея возможности применить эти ходульные конструкции к жизни, отвергает культуру как бессмысленную трату времени. В лучшем случае оставляя от нее развлекательную составляющую. О таком, что ли, воспитании радеют блюстители морали?

Вторым аргументом после «нравственной заботы» обычно идет художественная неоправданность. Мол, в большинстве случаев можно обойтись без мата. Но кто будет определять, где мат оправдан, а где нет? (То же касается обнажения или жестокости.) Во всех спорных случаях мы упираемся в стену, которая именуется художественным вкусом. И, увы, ничего более объективного, чем этот субъективный критерий, человечество не придумало. Можно ограничить демонстрацию фильма, но кромсать само произведение — это топать по дорожке благих намерений прямиком в ад. Если художнику важно достоверное отображение реальности, то он будет следовать правде жизни, а не пытаться угодить цензуре.

Третьим (и наиболее простодушным) аргументом в пользу запрета мата идет «усталость зрителя»: мол, в жизни этого добра хватает — неча на экран тащить. Но в жизни, простите, много чего хватает. Это не повод запрещать описание убийства или демонстрацию грабежа. Эдак мы вовсе останемся без осмысления реальности. Потому что для осмысления необходимо эту реальность как минимум воссоздать. А как ее воссоздать, если нам предлагается для начала изъять из нее все негативное?

Четвертый и последний довод звучит так: в советском кино без мата обходились. И ничего. Сразу скажу, ничего хорошего в каком-либо «обхождении» нет. Советское кино было, например, сильно обеднено табуированием сексуальных отношений. Одна из важнейших областей человеческой природы осталась за рамками художественного осмысления. Да, крутились как могли. Кто-то выкручивался. Как выкручивались, преодолевая цензурные препоны в виде навязанных идеологических мифов. Ну и ничего хорошего. Если бы не бесконечные табу, то мы бы быстрее демифологизировали свою историю, избавились от многих комплексов и, освободив сознание, двинулись вперед. Мат, конечно, не самое страшное табу, но если мы хотим правды не в купированном виде (а полуправда — все равно что осетрина второй свежести), то надо помнить: вытаскивая голыми руками застрявшие танки во время войны, наши солдаты не только вежливо критиковали политику Гитлера или восхваляли мудрость Сталина, но и нещадно матерились.

И напоследок. Одно из величайших богатств культуры — язык. А величайшее богатство языка — его оттенки. И как бы ни был пропитан наш мозг сталинским «незаменимых нет», незаменимые есть. В том числе слова. Никакие «пипец», «писец», «трындец», «капец» и «капздец» не могут равнозначно заменить то самое, о чем вы сейчас подумали. А если мы будем игнорировать эти оттенки, верить товарищу Сталину и бороться за нравственность, пеняя на зеркало, то всем нам будет не «пипец», а самый настоящий... Ну вы поняли что.                       

Всеволод Бенигсен, mn.ru, фотография с сайта panzner.typepad.com








Lentainform