16+

Как я почувствовал, что превращаюсь в чиновника

26/01/2012

Как я почувствовал, что превращаюсь в чиновника

«Ты уверен, что хочешь уволиться?.. Ты подумай. Годик-другой поработаешь — Грефу руку пожмешь, с важными людьми из министерства познакомишься. А если повезет — тебя и в администрации заметят. В деньгах вопрос, что ли? Тебе зарплату повысить?». - «Нет, спасибо. Я, наверное, пойду».


                             Работа в оргкомитете одного из бесчисленных государственных форумов, призванных улучшить имидж страны за рубежом, казалась чистым адом. Я пришел туда после школы, где на ¼ ставки преподавал историю старшим классам. Оргкомитет предлагал деньги, связи и возможность сделать что-то для своей страны. Мне сказали, что я буду работать с дипломатами и бизнесменами, что моя билингвальность — это то, что нужно форуму, что форум — это будущее: мое и страны. Я представлял дорогие отели, переговоры с Госдепом и Форин-офисом, арабских инвесторов, швейцарских банкиров и прочий набор персонажей политических триллеров. Когда я пришел на работу, оказалось, что моя задача — заполнять пустые квадратики в базе данных и периодически обзванивать западных бизнесменов, приглашая их к участию в «главном экономическом форуме планеты». Моего терпения хватило на месяц. Перспектива работы ради одного рукопожатия Грефа казалось какой-то совсем грустной.

Я уволился под насмешки коллег. Понятное дело, меня считали лохом: уйти с работы, где существовала перспектива «быть замеченным администрацией», казалось им нонсенсом. А я не мог выдержать работу в офисе, за компьютером, старт в девять утра, финиш в шесть вечера, и прочий быт планктона. У меня не было сомнений, когда я подписывал заявление об уходе. Ведь если твоя мечта умещается в фразу «еще пару лет, и мне обязательно пожмет руку министр», то ты лузер.

Мои мечты в рукопожатие совсем не укладывались. Я хотел управлять биомассой, а не щелкать клавишами ради министерской похвалы. Я не дышал слезоточивым газом и не получал по лицу на школьном дворе ради похлопывания по плечу. Я ненавидел людей, и, чтобы не вступать в конфронтацию с каждым из них, хотел стать над ними. Оргкомитет же хотел, чтобы я стал планктоном, который везде одинаковый — даже в «аквариуме» ГРУ. Если где-то и была дорожка к чиновникам, администраторам и властным полномочиям — то уж точно не здесь.

Через полгода эта дорожка сама меня нашла. Все было совсем не так, как в кино, и уж точно не так, как рассказывали в оргкомитете. Никакой карьерной лестницы не было. Были общие друзья и теплые посиделки. На меня посмотрели, потом позвонили, и через несколько месяцев меня от заказчика № 1 отделяли два рукопожатия. В системе внутренней иерархии — совсем неплохо. Особенно, для 25-летнего му...а.

Как и все в жизни, вход во власть требовал четко сформулированных требований. На стадии антуража отсекалось большинство др...ов — тех, кто с юных лет грезил о карьере чиновника-газпромовца в костюме Brioni. Тех, кто шел старостами, дружинниками, агитаторами и другими видами пушечного мяса политической сцены. Проблема с ними была в том, что они не хотели управлять. У них были сугубо материальные запросы. Их мечты были сформированы телевизионным образом чиновника, но никак не эстетикой подавления масс в своих целях. Они шли во власть ради рукопожатий и денег и потому никогда там не оказывались. Слишком сильным было их очарование папуасскими атрибутами вроде мигалок, корочек и «вертушек». Стремление к этой призрачной бижутерии безжалостно отделяло лохов от тех, кто ими управлял. Ведь если ты хочешь от жизни джип с мигалкой, то ты никакой не фашист и будешь стабильно смотреть в ширинку тем, кто додумался желать чего-то большего.

Пребывание в непосредственной близости от центра принятия решений вносило дисторсию в привычный российский быт. Через несколько месяцев вращения в дискурсе исчезли очереди. Нет, они, конечно, были — но уже не для тебя. Ты приходил в Сбербанк, и именно в этот момент открывалось нужное окошко. Ты приходил в ЖЭК — и обслуживание там ничем не отличалось от среднего супермаркета. Пусть и непрофессионально, но все хотели тебе помочь. «Билетов нет», «Выхода нет» «Закрыто» и прочие надписи, с которыми ты сжился в России, больше не существовали. Все делалось моментально, как в самых цивилизованных странах. Для этого не нужны были корочки и мигалки. Для этого нужно было четко осознавать, что перед тобой стоит недочеловек, который родился, чтобы обслуживать таких, как ты. Как только ты проецировал эту мысль, российская действительность вытягивалась по струнке и слушала твои указания. Власть отличало натренированное чувство собственной правоты, которое разбивало любые препятствия — от ленивых милиционеров до спящих операторов колл-центров. Где бы ты ни был, совок заканчивался ровно в двух метрах от тебя. Важнейшей составляющей новой реальности был страх.

Это было ключевым знанием и, возможно, самым применимым из всего арсенала администратора российской действительности. Знать, кто кого боится, — означает знать, как ими управлять. Все представало схемой — кто над кем, кто от кого. Милиционер боялся службы собственной безопасности, оба они боялись прокуратуры. ЖЭК боялся актов, бумажек и той же прокуратуры, отдел продаж боялся директора отдела продаж и так далее. Всех можно было прихватить — без всяких корочек и грозных звонков. Просто потому что ты знаешь, как это сделать.

Привычная жизнь на этом закончилась. Сперва стало невозможно общаться с друзьями. Им не помогали университетские дипломы и прочитанные книжки. Реальность власти была настолько другой, что их разговоры о кровавом режиме, бабках и центрах влияния походили на сочинение пятиклассника «Почему я хочу стать президентом». Каждый из них хотел оказаться во власти, но в то же время так обожествлял ее, что тут же становился рабом. Никто не мог провести в своей голове разделение людей — на дрожащих тварей и право имеющих. Власть требовала осознания собственного превосходства — то, чего никогда не было у забитых кухонных идеологов и ресторанных конспираторов. Их давили с самого детства — родители, учителя, деканы, менты и вахтерши. Власть для них была понятием космическим, а потому недостижимым. Они ни разу не оказывались за кордоном, ни разу не видели, как давят толпу. Они пытались выжить в условиях муравьиной фермы. Человека, который этой фермой управлял, с ними ничего не объединяло. Знание было открытым, но его никто не хотел принять. Всем было комфортно играть роли, которые прописали им такие, как я. В конце концов, если они были уверены, что знают, как делается колбаса, и как принимаются законы — их не нужно было в этом разубеждать.

Я превратился в сверхчеловека, и тут же начали выпадать волосы. По утрам я смотрел в зеркало и не понимал, что происходит с моим лицом. Я неплохо зарабатывал и достаточно хорошо питался, но выглядел как человек, который каждый день ходит на похороны. Бледный, с впавшими старческими глазами и злой. Поездки в Швейцарию не помогали. Экологически чистый йогурт — тоже. За время своей работы на режим я не испытал ни одного искреннего поцелуя. Было много проституток и мало любви. Это было одним из условий договора. Все подчинялось другим законам. Я лысел, превращался в заплывшего урода с фалангой камчатского краба, торчащей из лоснящихся губ. Зато меня боялись. Это было лучшим ответом школе им. Кинга.

Власть не была создана для того, чтобы делать что-то лучше. Она существовала для таких, как я, — вечно обиженных, часто избитых, но умеющих хватать на лету. С каждым взглядом на зеркало становилось все хуже. Я не боялся ни гопников, ни ментов, ни региональных и во многом федеральных властей. Я смотрел в зеркало и просто боялся себя. Перелом не заставил себя ждать.                       

Андрей РЫВКИН, dewarist.livejournal.com, фотография с сайта k2kapital.com








Lentainform