16+

Почему в России пробуксовывают инновации

28/03/2012

Почему в России пробуксовывают инновации

Вроде бы всем понятно, для чего России нужны инновации. Как сформулировал один из участников дискуссии в лектории «Контекст», член-корреспондент РАН Леонид Вайсберг – «это тот трактор, который вытаскивает из болота и не допускает срыва в кризисы». И при этом для всех очевидно, что инновации в России, мягко говоря, пробуксовывают. Ключевой вопрос - «почему?».


                      Не можешь – заставим?

На экспертном семинаре в «Контексте» встретились представители академической среды и бизнеса. Обсуждали доклад доктора экономических наук, заведующей Сектором экономики науки и инновационных процессов Института мировой экономики и международных отношений РАН Ирины Дежиной. Она занимается изучением того, как и куда двигается процесс инноваций в России, который пытается инициировать государство.

На взгляд Ирины Дежиной (на фото), вроде бы в России есть все, что нужно для появления инноваций. Во-первых, государство, которое понимает, что модернизация необходима, и выделяет на инновации миллиарды рублей. Во-вторых, вузы, которые должны на государственные средства эти самые инновации породить. В-третьих, бизнес, который вроде бы должен быть заинтересован во внедрении инноваций. Но беда, как отмечает Дежина, в том, что все участники этой схемы разрозненны и, несмотря на попытки придумать такие формы, которые связали бы их воедино, связывается все вместе не очень ловко.

Формы соединения вырабатывались начиная с 2000-х годов – придумывали «инновационные лифты», «технологические платформы», не говоря уже о попытках создания целого инновационного города Сколково.

Сейчас государство пытается заставить бизнес применять инновации (появился  специальный термин для этого – «принуждение к инновациям»).

Без «принуждения» российский бизнес не хочет вкладываться в инновации – по данным Росстата, в России менее 10% инновационно активных компаний. На самом деле процент еще меньше, потому что Росстат понимает под инновациями и покупку оборудования, и покупку патентов и лицензий, и собственно НИОКР (т.е. научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы).


Почему в России пробуксовывают инновации

И качество тех инноваций, которые все же внедряются отечественным бизнесом, – не самое передовое. Доминирует ориентация на внутренний рынок. Прорывных инноваций очень мало. Треть респондентов из опрошенных в 2010 году 100 крупных компаний сказали, что их инновации новые только для их фирмы.

Государство пытается как-то сдвинуть этот процесс – выделяя средства по ряду программ. Так что если в других странах доля участия государства в финансировании научных разработок в бизнесе составляет 6 – 7% , то в России  доля государства близка к 60%.

Инновации – отдельно, наука – отдельно

В 2010 году вышло постановление правительства, которое регламентировало государственную поддержку кооперации российских вузов и российского бизнеса по «созданию высокотехнологичного производства». Решили, что деньги на НИОКР пойдут в вузы, но через компании. Заявка на государственное финансирование пишется в сотрудничестве между вузом и компанией, которая должна предоставить софинансирование.

– Мы проводили опросы компаний и вузов, которые участвуют в этих программах, – рассказывает Дежина. – Проблемы в основном оказались связаны с состоянием кадров в вузах. Очень многие компании говорили о том, что та наука, которой занимаются в вузах, далека от реальных потребностей компании. Как сказали в одной из фирм, «вузовские ученые хотели заниматься только высокой наукой».

Впрочем, и положительные моменты были, но не в целом, а в единичных случаях – самые позитивные результаты сотрудничества науки и бизнеса проявлялись тогда, когда партнерами вузов оказывались средние по объему компании.

У нас не толкаются локтями

Эксперты склонны видеть в неудачах «принуждений к инновациям» и другие причины. Так, член-корреспондент РАН, генеральный директор научно-производственной корпорации «Механобр-техника» Леонид Вайсберг, с одной стороны, согласен, что «инновационный процесс в России, несмотря на героические усилия государства, не запускается». Потому что «инновации появляются там, где толкаются локтями, вне конкурентной среды не бывает инноваций»; с другой стороны – проблема в том, что «когда мы говорим об инновациях, мы до сих пор хлебаем результаты приватизации 1990-х годов…» Приходится признать, что, по крайней мере, в сырьевом секторе, частный собственник оказался совершенно не заинтересован в том, чтобы вкладывать деньги в инновации.

С другой стороны Вайсберг считает, что в университетах результаты усилий государства уже заметны (причем не только в технических, но и в гуманитарных областях).

Нет индустрии – нет инноваций

Основное препятствие для инновационного процесса в отсутствии индустрии, которой были бы необходимы инновации. «Нет того бизнеса, которому наука была бы нужна», – полагает вице-президент компании Optogan, доктор физико-математических наук Алексей Ковш.

И наука чрезвычайно спекулятивна (как, впрочем, и всюду), ученые – это те люди, которые живут сегодня в своем мире: получают гранты, затем пишут статьи и отчеты, и в конце концов оборотной стороной всего этого является невостребованность людей, которые получают научные степени.

Таким образом, существует проблема разных языков, на которых говорят наука и бизнес. Но она решаема: многие страны уже используют специальные посреднические структуры, которые помогают взаимодействовать бизнесу и науке. Эти команды называют «хорьками». И может, российскому государству стоит попробовать «хорьков», если другие способы оказались не такими результативными, как на это надеялись.

Светлана НИКОЛАЕВА

Справка

Лекторий «Контекст» – интеллектуальная площадка, где ученые и бизнесмены могут встречаться и задавать друг другу удобные и неудобные вопросы. В 2011 году на базе леткория был создан некоммерческий фонд, деятельность которого направлена на поддержку и развитие междисциплинарных инициатив и проектов. Партнерами фонда, наряду с журналом «Город 812», являются: Смольный институт свободных искусств и наук, НИУ Высшая школа экономики, Леонтьевский центр, Агентство финансового трендсеттинга Advanced Research, ряд компаний межднародного уровня, действующих в России (Duvernoix Legal, Concept Club), и другие.

Мнения

Леонид Вайсберг, член-корреспондент РАН:

– Я сегодня являюсь одним из руководителей федеральной программы «Исследования и разработки». Поэтому я, что называется, внутри этого котла. Но мы не расходимся с другими экспертами в основном, что инновационный процесс в России, несмотря на героические усилия государства, не запускается. И говорить о том, что в России идет инновационный процесс в заметном объеме, это как пытаться выдать мертвую француженку за живую англичанку.

Почему так происходит?

Я отношусь к тем, кто считает Андрея Александровича Фурсенко выдающимся российским министром, потому что я знаю, сколько он лично приложил усилий к тому, чтобы наука и образование нормально финансировались, переформатировались. Другое дело, что против него работает очень мощный агитпроп, и ему ставят в вину ЕГЭ.

По статистике Минобрнауки, вузы забирают примерно треть финансирования по федеральной программе «Исследования и разработки». Академические институты – примерно 25% . Примерно 15% четко зарезервировано под малый бизнес. Хоть тресни, а 15% дается. В год примерно 12 – 13 млрд рублей по этой программе осваивается.

Есть совершенно жесткое условие – соучастие со стороны бизнеса. Если по этой федеральной программе приходит наука, она должна с собой за руку привести того, кто скажет, что мы это потом будем применять. Сегодня у предприятий конкурс 1 к 5, для того чтобы получить грант на научную работу. Но почему это неэффективно?

Потому что инновации появляются тогда, когда на них есть спрос, когда есть высокая конкуренция на рынке, когда толкаются локтями. В неконкурентной среде не бывает инноваций. А вы посмотрите сегодня на реальный российский бизнес. Нефть в руках пяти компаний. Они все диктуют на рынке, им никакие инновации не нужны. Более того, им говорят про инновации, что есть трудные запасы нефти, которые надо взять, их нельзя бросать, но там надо вложить деньги. Вот вам эта инновация, говорит наука. А им отвечают: нам сейчас это не важно. Дальше естественные монополисты – электроэнергетика. Как можно добиваться инновационного развития в электроэнергетике, имея единого монополиста? Зачем это ему нужно? Другой пример – с момента прихода Михаила Прохорова генеральным директором «Норильского никеля» любая исследовательская деятельность и инновация в «Норильском никеле» были полностью прекращены.  Монополизированность экономики рождает отсутствие спроса на инновации. 

Алексей Ковш, вице-президент компании Optogan:

– Я долго жил на Тайване. В 1987 году они не знали, что такое физика полупроводников. Сегодня они производят электроники больше, чем вся Европа вместе взятая. Такое у нас возможно? Что каким-то образом мы простимулируем (я не знаю как) воссоздание производств, которые создают товарную стоимость и делают продукты. Я понимаю, что если трансформации не произойдет, то через 30 лет наши дети будут ездить работать в Китай, как сейчас к нам приезжают люди из Средней Азии, потому что здесь будет полный коллапс, будет нечего продавать.

Валентин Макаров, президент НП «Руссофт»:

– Сама идеология развития инноваций не имеет под собой никакого количественного измерителя. Нечем измерить результат. Если вы – бизнес, то вы должны показать объем продаж на глобальном рынке. Тогда понятно, что государство поддерживает тех, кто продает на глобальном рынке и который даст нам колоссальные выгоды в будущем. Но так задача не ставится. Она ставится так: «Делайте инновации». В итоге много хороших институтов Академии наук имеют четкую установку взять эти деньги, освоить. Ректора вузов – они имеет такую же установку. В итоге сейчас все довольны, потому что деньги пошли в вузы.

Борис Лазебник, бизнесмен:

– Отсутствие вертикально интегрированной индустрии и науки в этих направлениях – вот что приводит к сегодняшним проблемам. Где наш российский автопром? Его нет вообще и никогда не будет, потому что это не российский автопром. Здесь нет ни одной технологии. У нас не разрабатывается ни двигатель, ни трансмиссия, ни подвеска, ни колесо, ни топливо. Ничего не разрабатывается и не изготавливается, потому что у нас нет оборудования, на котором это можно изготовить. Если вдруг что-то случится, и наши доблестные «Форд», «Дженерал Моторс» и прочие встанут и уйдут, у нас останутся пустые корпуса и отвертки и ничего больше. У нас в принципе нет индустрии. И я считаю, что это самый пагубный путь, по которому идет наше государство.

У меня на глазах появилась автомобильная промышленность Южной Кореи. Они начали копировать, но копировать всю цепочку, не сборку. В Корее делают материалы, в Корее делают двигатели. Я за международную кооперацию, безусловно, я за то, чтобы какие-то компоненты поставлялись из-за границы. Но мы должны вести такую политику, чтобы и мы поставляли туда, чтобы мы были интегрированы в этот процесс. Так вот, наше правительство ничего не сделало для того, чтобы во всех отраслях промышленности мы были интегрированы в общий процесс.
 
Нина Одинг, руководитель исследовательского отдела Леонтьевского центра:

– Конкуренция в России есть, только методы ее – не снижение стоимости и продвижение новых продуктов, а административные ресурсы, административная сила той или иной компании. То же самое с нашей наукой, где научные работники плодят массу публикаций, и при этом тоже происходит изоляция не в виде таможенных барьеров, а в виде своих собственных, доморощенных индексов цитирования. Ты как бы отгораживаешься от международной конкуренции. Выход в том, что только открытый рынок, отказ от таможенных и административных барьеров заставит кого-то утонуть, а кого-то выплыть. Открой эти границы, и тогда кто-то выживет, а кто-то изменит мир.

Михаил Соколов, профессор Европейского университета в СПб:

– Проблема заключается в том, что в университеты люди идут не для того, чтобы  писать бизнес-планы. Туда приходят люди, которые не хотят заниматься бизнесом. Физики советской закалки, которые воспитывались на «Девяти днях одного года», им сложно себе представить думающими про то, как создать эффективное предприятие, потому что – мелко. Понять законы мироздания – здорово, осчастливить человечество – здорово. Продать свой продукт в Тайване, вытеснив тайванцев с внутреннего рынка IT – мелко.

В сущности история фундаментальной российской науки – это в значительной степени борьба с тем, чтобы на нее возложили какие-нибудь функции, кроме того, чтобы исследовать мироздание в целом. Возьмем самое начало – загадка создания Санкт-Петербургского государственного университета. Петр вроде бы подписывает указ, в котором, кроме академии есть еще университет. Университет некоторое время функционирует, а потом умирает, потому что академики не хотят читать лекции. Им неинтересно эти самые лекции читать. Советская академия тоже борется – правительство постоянно пытается ее во что-нибудь вовлечь. Советская власть начинает с того, что она хочет передать институты предприятиям. И все семьдесят лет своего активного существования, когда она обращается к идее реформирования науки, один из главных лейтмотивов – а давайте, мы как-нибудь сблизим науку с жизнью. Все это время ученые борются за то, чтобы их не слили с промышленностью. Герои Академии наук – это люди, которые за чистую науку и против того, чтобы ее применили к какому-нибудь производству.

А в нашем случае в России нет какого-то движения со стороны бизнеса и нет особого движения со стороны науки.                        

С.А., фото venture-biz.ru











Lentainform