16+

Почему в петербургском метро есть банкоматы, а в московском - нет

18/04/2012

Почему в петербургском метро есть банкоматы, а в московском - нет

В Петербурге хорошо развита сеть банкоматов в метрополитене. Банк, которому удается пробиться в метро, рассматривает это как огромную победу. Клиент, не обнаруживающий своего банкомата на станции, рассматривает это как пренебрежение к себе со стороны банка.


                       Петербургский банкир приезжает в Москву и спрашивает у начальника столичного отделения, почему тот не развивает систему банкоматов на станциях метрополитена – это ж замечательная возможность для охвата клиентов. На что глава столичного отделения отвечает: вам в Петербурге, вероятно, удалось настолько выдрессировать клиентов, что им не лень подъехать к метро, найти, где там припарковаться, и потом идти в толпу, чтобы снять денег.

Это не анекдот, а случай из практики, которым поделился с аудиторией семинара «Контекст» пресс-секретарь банка «ВТБ-24» Иван Макаров. 22 марта в «Контексте» с лекцией выступал директор Центра социологических исследований Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ Виктор Вахштайн. Вахштайн объяснил это анекдотическое непонимание москвичами основ городской жизни с помощью теории фреймов – направления в социологии повседневности, позволяющего объяснять частные взаимодействия людей в конкретных пространствах – например, в вестибюле метро в связи с банкоматом. Хотя цель его лекции состояла не в том, чтобы объяснить загадку банкоматов, а в том, чтобы познакомить публику с этой теорией.

Что такое фрейм

Фрейм-анализ начинается в пятидесятые годы – в тот момент, когда этолог и психиатр Грегори Бейтсон (1904–1980) пошел в зоопарк в Пенсильвании. Бейтсон – друг создателя кибернетики Норберта Винера. Бейтсону нужно было проверить гипотезу, связанную с эволюцией коммуникации: он полагает, что только у людей как у наиболее развитого вида существуют метакоммуникативные сообщения или сообщения о сообщениях, позволяющие расслаивать коммуникацию на разные уровни абстракции.

Придя в зоопарк, Бейтсон с удивлением обнаруживает, что животные в процессе взаимодействия тоже посылают друг другу сообщения, которые как бы помещают этот кусок коммуникации в кавычки. Например, драка у них может становиться игрой в драку. Бейтсон пересматривает свою теорию, в результате чего появляется работа «Теория игры и фантазии».

Понятие «фрейма» (с английского – «рамки») позволяет Бейтсону описать пределы коммуникации так, как они задаются метакоммуникативными сообщениями, позволяющими безошибочно интерпретировать все дальнейшие сообщения.

Для прояснения термина он приводит  пример – рама картины. Рама – метакоммуникативное сообщение, которое говорит нам, что то, что в нее помещено – это картина, а не часть стены. Рама сообщает взгляду наблюдателя, что то, что находится внутри нее, следует понимать как произведение искусства.

Искушенное современное искусство часто играет с этой двусмысленностью метакоммуникации. Например, создается тотальная инсталляция, имитирующая ремонт, а утром в галерею приходит уборщица, и, ругая строителей, не убравших за собой, уничтожает тотальную инсталляцию стоимостью 35 тысяч евро. Действия уборщицы – результат отсутствия рамки или метакоммуникативного сообщения, которое говорит: не трогать, это инсталляция.

В социологию термин «фрейм» ввел американский ученый Эрвинг Гофман (1922–1982). Вместе с ним он предлагает программу исследования метакоммуникативных слоев повседневной жизни. Дело в том, что одно и то же действие может совершаться в разных коммуникативных рамках – что придает одинаковым вроде бы вещам совершенно разный смысл. Переходы между рамками по аналогии с музыкальной теорией называют транспонированием.

Простейший пример транспонирования в повседневной практике – общение с ГИБДД на тему пользования ремнем безопасности. В нормальной машине ремень выполняет две функции: он предохраняет людей от травм в случае аварии и одновременно сообщает гаишникам, что за рулем находится человек, соблюдающий правила. В случае с машиной российского производства, где ремень мало от чего предохраняет, но при этом создает страшные неудобства, пользование им путем подкладывания под ногу транспонируется в чистое сообщение для сотрудников ГИБДД. Но можно купить футболку с изображением ремня – тогда ремень как физическая вещь вообще выходит из коммуникации, фреймированной как «вождение по правилам».

Что считать выборами

Такого рода интеллектуальные игрушки способны разрешить вполне ощутимые политические проблемы, в том числе и близкую нам проблему легитимности выборов. В этой связи Вахштайн рассказал о работе, которую он с группой коллег выполнял по заказу ОБСЕ на выборах в Албании.

Взаимодействие людей на избирательных участках – тоже фреймированные взаимодействия. В нем есть структурные моменты, связанные с расстановкой урн, с входами и выходами. Все это можно соотнести с тем, что в пособиях ОБСЕ называется «электоральным фреймом» – идеальной моделью, с которой каждый наблюдатель ОБСЕ должен соотносить то, что он видит.

На участке должны быть две урны, в определенном месте должны сидеть члены избирательной комиссии, должны быть два входа (в соответствии с требованиями пожарной безопасности), наблюдатели не должны препятствовать электоральному процессу, но в то же время не должно быть препятствий, которые заслоняют им вид на избирательную комиссию. Должна соблюдаться тайна голосования, то есть присутствовать пространства, где можно без свидетелей поставить свою галочку.

На выборах в северной Албании 2005 года (а это были первые выборы после затяжной гражданской войны, последовавшей за предыдущими выборами 1997 года) социолог  видит занятную ситуацию. Поскольку в головах участников процесса не существует внятной схемы того, что такое выборы, голосование преобразуется в какую-то другую, привычную схему. В одной из деревень привычной схемой оказывается ритуал священнодействия. Пространство избирательного участка делится на две части: все то, что должно было служить ширмами, обеспечивающими тайну голосования, используется, чтобы обозначить разделение пространства на мужское и женское. Соответствующим образом используются и две урны. Мужчин не пускают на женскую часть, они заходят с одного входа, женщины с другого. Мужчины голосуют, выходят и продолжают курить, обсуждая, кто победит. Женщины голосуют и возвращаются домой. Все происходит в абсолютной тишине.

ОБСЕ спросило социологов: это выборы? Сохранился ли смысл события после транспонирования? Это все еще выборы или это пародия на выборы?

В соседней деревне обнаруживается иная форма транспонирования – здесь голосование организовано как сабантуй. Столы вынесены и накрыты. Происходят брожения. Бросая бюллетени в урну для голосования, люди произносят тост, немедленно выпивают и идут закусывать. Вопрос тот же: это все еще выборы?

Если отвечать принципиально, то есть предполагая в действующих лицах осознание политической сути процесса, следует ответить отрицательно. Но тогда в реальной жизни прекратился бы всякий электоральный процесс, поскольку ясно, что при любой организации выборов процент осознающих свои действия голосующих стремится от 5 процентов к нулю. Поэтому так важен формат.

Социологи написали ОБСЕ: при переводе избирательного процесса в формат священнодействия тайна голосования сохраняется, а в случае перевода его в формат сабантуя – нет, поэтому наблюдателям следует каждый случай сабантуя считать нелегитимными выборами, тогда как священнодействие можно и признать, потому что основные параметры голосования сохранены.

Анализировать в этом раскладе наш российский формат карусели даже не интересно, потому как само преобразование голосования в карусель придумано ровно для того, чтобы выборы перестали быть тем, чем они должны являться. Грубое и неизящное транспонирование, за которым не слышно исходной мелодии.

Кому нужна такая социология

С загадкой про банкоматы получилось тоньше. Виктор Вахштейн рассказал о результатах наблюдения в московском торговом центре «Охотный ряд»: банкомат фреймирует человеческие взаимодействия так, что постоянной величиной остается дистанция между человеком, который снимает деньги, и человеком, который стоит за ним в очереди. Эта дистанция всегда составляет около метра.

Если к банкомату подходит пара, то не снимающий деньги всеми силами показывает, что не интересуется пин-кодом партнера. Чаще всего женщины с этой целью отходят к витринам и начинают внимательно их изучать, а мужчины, повернувшись спиной, отправляют эсэмэски. Воспроизвести такую структуру в метро невозможно. Станции маленькие, проходящая мимо толпа не держит метр, достойные внимания витрины отсутствуют, а эсэмэску отправлять некомфортно.

Разница между Москвой и Петербургом, очевидно, объясняется тем, что у нас этот метр не воспринимается как необходимое условие для получения денег. Это можно объяснять богатым опытом коммунальной жизни, тотальным равнодушием горожан к тому, что происходит рядом, а также объемами извлекаемой из банкомата наличности. Но это уже мои гипотезы – фрейм-анализ этим не занимается.

В этом и состояла основная претензия, которую присутствовавший на лекции бизнес предъявил науке в лице Вахштайна. Как изящно выразился гендиректор компании Concept Club Леонид Ханик, «у нас в одеждинге фрейминг называют мерчандайзингом» – то есть все обнаруживающиеся в процессе фрейм-анализа устойчивые структуры прекрасно известны практикам. Банкиры знают, что ставить в московском метро банкоматы смысла не имеет. Их, скорее, интересует, как управлять фреймами с целью максимизации выгоды. И вот здесь произошел конфликт, показавший насколько непривычным стал для интеллигентных, вроде бы, людей такой фрейм, как научное исследование.

Узнав о том, что фрейм-анализ (в отличие от нейролингвистического программирования) не занимается управлением фреймами, а социология в принципе не интересуется проблемами менеджмента, директор по развитию компании GC Development Борис Юшенков с неподдельным удивлением спросил: а кому она тогда нужна и кто за нее платит?

Социолог Вахштайн ответил, что социология нужна социологам, а платит за нее, разумеется, Госдеп. И в этом смысле анатомия фрейм-анализа, проведенная им в бизнес-аудитории, продемонстрировала с невероятной ясностью гегемонию фрейма покупки и продажи во всех без исключения областях нашей нынешней жизни.

Социология, разумеется, пытается понять, как устроена общественная жизнь, и найти адекватный язык для ее описания. Язык этот со стороны воспринимается как мертвый. Но этот же язык, наподобие латыни, со временем подспудно проникает во все без исключения разговоры. Так ни на что не пригодная наука сохраняет связь нашей утилитарно организованной жизни с чем-то для нас всех общим. А это в свою очередь открывает возможности для участия в бесполезных, но важных для человека занятиях – игре, любви, искусстве, политике. Которая, вероятно, по-настоящему начнется в нашем отечестве только тогда, когда первым вопросом из зала перестанет быть вопрос «а кто за это платит?»

В этом важность проекта «Контекст» в целом и лекции социолога Виктора Вахштайна о фрейм-анализе в частности.

Справка

Лекторий «Контекст» – интеллектуальная площадка, где ученые и бизнесмены могут встречаться и задавать друг другу удобные и неудобные вопросы. В 2011 году на базе лектория был создан некоммерческий фонд, деятельность которого направлена на поддержку и развитие междисциплинарных инициатив и проектов. Партнерами фонда, наряду с журналом «Город 812», являются: научно-образовательные организации (Факультет свободных искусств и наук СПбГУ, НИУ Высшая школа экономики, Леонтьевский центр), а также ряд компаний международного уровня, действующих в России (Duvernoix Legal, Concept Club), и др.                           

Ольга СЕРЕБРЯНАЯ











Lentainform