16+

Зачем Акунин написал роман о боязни революции

22/06/2012

Зачем Акунин написал роман о боязни революции

Роман «Аристономия» издан под фамилией Акунин-Чхартишвили странным тиражом 79 000 экземпляров. Сам Григорий Чхартишвили в интервью на телеканале «Совершенно секретно» сказал, что устал от литературной игры в автора романов о Фандорине и захотел написать что-то серьезное, неигровое, безусловное.


                      Роман этот начал писать давно, потом работа остановилась, а всплеск массовой активности в декабре 2011 года дал новый стимул, что-то в голове соединилось, замкнулось, и роман о революциях 1917 года и гражданской войне был написан быстро – в марте 2012-го уже закончен. То есть главным для автора, по его словам, было внутреннее ощущение сходства событий: русской революции и смуты 1917 – 1921 годов и массового недовольства фальсификациями выборов, которое вылилось в митинги протеста, продолжающиеся уже 6 месяцев.

Актуальность

Сразу, еще до всякого анализа текста, следует сказать, что все разговоры об актуальности сейчас, в период митингов, контрольных прогулок и обысков, романа о кровавых событиях 1917 – 1921 гг. – это чистая демагогия. Само слово «революция» (поначалу говорили про «оранжевую революцию», потом цветовой эпитет отпал) было придумано кремлевской контрпропагандой в ходе мероприятий по дезинформированию телезрителей о сути происходящего. Фактически речь шла о текстах к телекартинкам, отобранных, подрезанных, смонтированных и в результате превращенных почти что в сериальный комикс. Для большей выразительности этой идеологической разводке нужно было добавить картины столкновений демонстрантов и митингующих с полицией: якобы «революционеры» нападают, а полиция отражает, поддерживая порядок. Не бог весть какая придумка, но если учесть отсутствие мозгов, то большего ждать не приходилось.

Если же проанализировать даже демонстрируемые по государственному ТВ комиксы, видно, что полиция безо всякого повода начинала по команде теснить куда-то демонстрантов, а потом сразу разгонять, выхватывая отдельных людей. Зато потом текст сообщал, что граждане атаковали полицию, вследствие чего получались «бои на Красной Пресне» и посягательство на конституционный строй в виде «революции». «Только не допустить революцию!» – по команде из Кремля заклинают присяжные любители нашего постоянного с 2000 года Спасителя.

Кстати, эти «картинки» подкрепляются настойчивым внедрением идеи о том, что финансирование митингов протеста осуществляется из-за рубежа, что, в свою очередь, подкрепляется постоянно демонстрируемым на ТВ фильмом-фальсификацией «Кто заплатил Ленину?» (2004, автор Елена Чавчавадзе) о том, что Октябрьская революция и сам Ленин не просто финансировались германским правительством, но были «проектом» Александра Парвуса. ВГТРК регулярно демонстрирует этот фильм по всем своим каналам с 2004 года, только что эту фальсификацию прокрутили на телеканале «Моя планета», который входит в семейство кабельных телеканалов государственной компании ВГТРК. Шло это и подобное ему по содержанию кино на Пятом канале и РенТВ (оба принадлежат ЗАО «Национальная Медиа Группа», подконтрольной акционерам банка «Россия»). На историческом канале «365 дней» (принадлежит «RED Media», владелец Вячеслав Камнев, человек с офицерской биографией) регулярно показывают фильмы аналогичного содержания, фальсифицирующие историю 1917 года и роль иностранного участия в «большевистском проекте». Т.е. аналогия с революцией 1917-го используется и в этом направлении.

В Первом главном управлении КГБ СССР, если верить О. Гордиевскому, существовала служба «А», занимавшаяся дезинформацией. Очевидно, что это дело продолжается. Заявляя свое произведение как роман о революции «на злобу дня», Чхартишвили объективно, независимо от намерений, помогает тем самым службе «А». Ни по содержанию накопленных к 1917 году проблем, ни по социальной структуре, ни по аккумулированному в социуме рессентименту (от фр. ressentiment «злопамятность, озлобление»; философский и социологический термин, означающий чувство враждебности к тому, что люди полагают причиной своих неудач), ни по какому-то иному признаку события в России в 1917 году и в 2011 – 2012 годах не схожи. И народ другой, и государство другое в принципе.

Не могу утверждать, что Чхартишвили сознательно поучаствовал в кремлевском дезинформационном проекте, возможно, решил, что сейчас самое время протолкнуть на книжный рынок залежавшийся роман, который просто не вписался в фандоринскую серию. Это существенное обстоятельство, потому что в остальном роман эту серию напоминает – выглядит как в высшей степени неоригинальный продукт. Если уж искать исторические аналогии между историей и сегодняшним днем, то в знаменитой в свое время «зубатовщине».

Вторичность

Роман «Аристономия» встал в длинный ряд художественных произведений, которые создавали люди 1880-х – 1890-х годов рождения: «Белая гвардия», «Хождение по мукам», «Доктор Живаго», «Тихий дон» (сам Шолохов родился в 1905-м, однако русский писатель и публицист Виктор Севский, он же Вениамин Краснушкин, первоавторство которого доказывает израильский литературовед Зеев Бар-Селла, родился в 1891 году). Это самые знаменитые советские романы, посвященные попыткам описать и понять революцию и последовавшую за ней войну. К ним можно добавить многое: от «Несвоевременных мыслей» М. Горького, мемуаров Романа Гуля и «Окаянных дней» Бунина до сочинений А. Ветлугина, воспоминаний С. Шидловского и «Архива русской революции» – альманаха в 22 томах, которые кадет И. В. Гессен издал в Берлине в 1921 – 1937 годах.

Фантазией, основанной на этих материалах, и является «Аристономия». Отсюда ее неистребимая вторичность. Когда читаешь роман, не покидает ощущение, что подали котлету, которую кто-то уже жевал один или два раза. Чего-то пережевывать еще можно, но соков уже нет.

К вторичности добавляется схематизм: Чхартишвили механически суммировал все варианты поведения и судьбы, которые встречаются в романах и мемуарах о русской революции: главный герой, Антон Маркович Клобуков, сын интеллигента и сам интеллигент, поработал и в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, и посидел в застенках ЧК, в камере смертников, что позволило показать ужас большевистского террора, однако чудесным образом смерти избежал, после чего понял, что России он не нужен и Россия ему не нужна, и покинул Совдепию, оказавшись в тихом Цюрихе, где начал получать медицинское образование. А уже оттуда, поскольку стало скучно, от мещанского счастья добровольно вернулся в Крым, чтобы продолжить борьбу с большевиками, но быстро увидел, что и белые беспощадно, без суда и следствия убивают врагов, снова увидел ужас-ужас-ужас, разочаровался и после нескольких сюжетных кунштюков перешел к красным, оказался в Первой конной армии, став свидетелем сначала погрома в еврейском местечке, который устроили героические конники Буденного, а потом расстрела каждого десятого красноармейца, потому что всех расстрелять нельзя – воевать будет некому.

В общем герой мечется во время гражданской войны и не находит себе места, как это и предписывает теория для интеллигенции с ее идейностью задач и беспочвенностью идей. И революция штука жестокая, и контрреволюция. И один террор плох, и другой не лучше. Оба хуже. Цюрих – хорошо, но скучно, т.е. опять плохо. Кстати, возвращение в Россию из Швейцарии – самое слабое, самое неправдоподобное место в сюжете, который и без того не выдерживает реальной критики.

Схематизм усилен сюжетной конструкцией: Антон Клобуков – сын приват-доцента, который 27 января 1897 года, когда студентов, участвовавших в «беспорядках», отчислили и отправили в армию, выразил солидарность с репрессированными, за что был уволен и сослан в Сибирь. В 1917 году, 27 января, в памятный день исключения студентов, бывшие питомцы Клобукова собираются у него дома. Во время этой встречи закладывается фундамент будущего сюжета: один из бывших студентов, Бердышев, стал фабрикантом и сторонником диктатуры, противником слабой монархии; другой, Рогачов – большевиком, пока что скрывающимся от полиции. Потом они обеспечат чудесные спасения Антона и его переходы из одного политического лагеря в другой, выполняя функции помощников, как их определил В. Я. Пропп применительно к волшебной сказке.

Тут все выдумано, причем малоправдоподобно: доцента не могли сослать в Сибирь в 1897 году только за то, что он солидаризировался со студентами, по приказу министра народного просвещения исключенными из университета. К тому же в 1897 году министром был Иван Давыдович Делянов, он знаменит другими «подвигами» типа запрета принимать в гимназии «детей кучеров, прачек, мелких лавочников» и ужесточения «процентной нормы для евреев», а курс на подавление студенческих волнений и увольнение наиболее революционно настроенной профессуры настойчиво проводил в 1898 – 1901 годах следующий министр – Николай Павлович Боголепов, убитый бывшим студентом Петром Карповичем именно за надругательство над свободой выражения политических мнений. При Делянове приват-доцента могли уволить по доносу, но донос в романе не упоминается. А сослать в Сибирь уволенного доцента не могли и при Боголепове. В 1897-м в Шушенское сослали В. И. Ульянова, но там был более серьезный состав преступления.

Иными словами, ни Чхартишвили, ни Акунин и в своем «серьезном» романе не пожелали отнестись к истории серьезно даже в элементарных вещах. Взамен реконструкции реальной истории, в которую можно было аккуратно вписать персонажей, автор романа предложил откровенно халтурный вымысел. И в эту рамку вписан неуязвимый герой сказки Антон Клобуков, который чудесным образом то и дело избегает смерти, а благодаря помощникам – Бердышеву, бывшему фабриканту и видному деятелю контрреволюции, и Рогачову, ставшему крупным большевистским начальником, – свободно перемещается по всему политическому пространству.

Напоминает это немного роман Пастернака (как и Юрий Живаго, Антон сделан врачом, но в отличие от Живаго атеист и стихов не пишет), отчасти «Тихий Дон», где Григорий Мелехов ищет правду то у красных, то у белых. А когда дело доходит до описания Крыма, то тут Акунин-Чхартишвили использует идею Василия Аксенова из романа «Остров Крым» (1979), хотя и оставляет Крым полуостровом, т.е. до альтернативной географии не доходит. Однако Бердышев планирует создать здесь независимое русское буржуазное государство, которое будет благоденствовать и существовать рядом с Советской Россией. Как Северная и Южная Кореи. Этот проект, прямо восходящий к роману Аксенова, -  уже вовсе моветон. Можно еще использовать «Доктора Живаго», но тырить даже у Аксенова?.. Где же, в конце концов, авторское самоуважение, чувство собственного достоинства?

Я уж не говорю про парное самоубийство родителей Антона, эдакое японское синдзю, оно вообще из другого романа. А слово «образованцы», которое в романе отдано отцу Антона, приват-доценту Марку Константиновичу (см. с. 366) ввел в употребление культуролог и публицист Григорий Померанц в конце 1960-х – начале 1970-х гг., а известным сделал А. Солженицын в 1974 г. (статья «Образованщина» в сборнике «Из-под глыб»). В 1910-е  этот неологизм не употреблялся, и его появление в тексте романа – свидетельство полного безразличия автора к историзму. Заметят или не заметят – плевать слюной с пятого этажа.

В книгу Б. Акунина «Нефритовые четки» была включена повесть «Долина мечты», в которой использованы идеи Фурье о многомужестве в фаланстерах и безголовый всадник из рассказа Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной лощине». Это и есть метод Акунина: тащить отовсюду. Но то были сочинения о приключениях Фандорина, а «Аристономия» – роман вроде бы серьезный, заветный... Но привычка – вторая натура, против воли Чхартишвили стибрил сюжет у Аксенова, как Шура Балаганов, который украл в трамвае кошелек с тремя рублями, уже получив от Остапа деньги. Рука сама потянулась. Литературная клептомания – это диагноз Акунина-Чхартишвили и неотъемлемое свойство вторичной продукции массовой культуры. 

Роман прослоен самодельным этико-философским трактатом (даны шесть его небольших фрагментов, см. стр. 5, 81, 145, 251, 349, 449) в стиле «домашней философии», который написан, очевидно, постаревшим Антоном Клобуковым. Фрагменты скучного трактата делят историю приключений Антона во время революции и гражданской войны на отдельные части, но одновременно репрезентируют некую социальную утопию о новом типе человека и государства. В частности, дается дефиниция: «Человека можно назвать аристономом, если он стремится к развитию, обладает самоуважением, ответственностью, выдержкой и мужеством, при этом относясь к другим людям с уважением и эмпатией» (с. 148).

Естественно, в трактате много рассуждений о Боге, хотя самого себя Антон аттестует как атеиста. К роману этот трактат имеет весьма косвенное отношение, хотя некоторые переклички есть. Но нужен трактат только для того, чтобы вся книга выглядела как «интеллектуальная». Однако это не более, чем симулякр интеллектуального сочинения, для имитации которого автор еще и бросается словами «обсессия», «автаркистская аристономия», «децимация».

Если проанализировать роман «Аристономия» с точки зрения определения аристономии, то сразу станет ясно: как автор Чхартишвили самоуважением не обладает, иначе бы он не одалживался у Аксенова.

Фандорин против Навального

Актуальный слой романа намеренно выписан жирно, чтобы бросался в глаза. Например, рассуждения Антона на тему «это не моя страна», которая в современной транскрипции звучит как «валить из Рашки». Действительно, что в 1917 году, что в 2012-м людям с чувством собственного достоинства жить в «Рашке» трудно.

Но особенно актуально звучат рассуждения Панкрата Рогачова, большевистского начальника (имя «Панкрат» в переводе с древнегреческого означает «всесильный», «всевластный») о том, что люди должны бояться власти, иначе не станут повиноваться ей. В этом, как говорит Панкрат, и скрыт секрет успеха большевиков. Другой герой, зануда-интеллигент, ноет о том же: о «песьей покорности» русского народа, о том, что «без кнута в этой стране править невозможно». Кнут, палка – только на этом в России может быть основан порядок, хребтом государства при любом режиме может быть лишь тайная полиция. Как говорит Бердышев в самом начале романа, «железная воля нужна, решимость – за это все простят! Россия любит погорлопанить про свободы, а на самом деле порядка хочет» (с. 67). Целый хор поет осанну насилию государства над личностью, стремящейся к свободе.

Это, действительно, рассуждения ныне актуальные, точнее, современные, а не взятые из 1917 года. Они раскрывают убеждение нынешней власти, которая главным регулятором государственного устройства полагает страх. Страх избиения, страх  тюремного заключения, страх большого штрафа, страх произвола власти. Из романа о революции следует, что страх нужен для того, чтобы предотвратить большое кровопролитие в будущем, и в этом смысле «Аристономия» упорно доказывает правоту действий нынешней власти, т.е. оказывается консервативным, охранительным романом.

По-своему примечателен финал романа. Герой не принял ни белых, ни красных, ни эмиграцию, не погиб, как Живаго, случайной, но закономерной смертью, а остался жить бессмысленной жизнью, смысл которой заключен в том, чтобы описать полученный опыт. И под аккомпанемент большевистской децимации (казнь каждого десятого по жребию), которой руководит всевластный Панкрат Рогачов, Антон вспоминает интеллигентскую идеологию родителей и осуждает ее: «Отец с матерью думали, что распад империи – необходимая ступень общественного прогресса. А случился распад цивилизации».

Мораль: в России умного правительства, которое и революционный взрыв не допустит, и поступательное развитие обеспечит, не было, нет и не будет, поэтому лучше уж сохранять косную, но стабильную империю. Все равно это лучше революции, когда могут убить любого.

Нечто подобное писали и авторы «Вех», за что им досталось от В. И. Ульянова-Ленина, назвавшего «Вехи» «энциклопедией либерального ренегатства», но ясно же, что всё это на самом деле демагогия: империя в 1917 году не могла рухнуть потому, что интеллигенция этого хотела и об этом писала. Просто испуганный «либерал отвернулся от демократии, когда она втянула массы, начавшие осуществлять свои задачи, отстаивать свои интересы» (Ленин В. И. О «Вехах»). Но «Вехи» были написаны хотя бы после революции 1905 года, а «Аристономия» появилась, когда нет даже намека на революцию ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем, а есть желание власти заткнуть всем рты, взяв на испуг. Поэтому со стороны Чхартишвили, казавшегося приличным человеком, такой роман сейчас – это даже не ренегатство, это хуже. 

Еще недавно в интернете писали о том, что Эраст Фандорин – «охранительнейший охранитель», преданный идее империи, и удивлялись: «как он уживается в башке Акунина вместе с Навальным?» И вот получен ответ: если роман «Аристономия» написан всерьез, то Фандорин и Навальный в голове у Акунина вместе не уживаются, а охранитель Фандорин – это альтер эго Г. Чхартишвили. Фандорин забрал власть над Чхартишвили.                         

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ, фото segodnya.ua








Lentainform