16+

Как продолжается моя борьба с петербургскими архивами за рассекречивание документов

14/11/2012

Как продолжается моя борьба с петербургскими архивами за рассекречивание документов

С городскими архивами Петербурга я сужусь постоянно. Причина проста: злостно скрывают документы. Первым был суд с Центральным государственным архивом литературы и искусства СПб, который прошел в Дзержинском районном суде.


          Вторым стал суд с Центральным государственным архивом историко-политических документов СПб (ЦГАИПД) в Смольнинском районном суде. Третий суд прошел только что в Калининском районном суде.

Зорькину навстречу

Заявление было подано опять же из-за того, что часть листов в архивных делах сотрудники ЦГАИПД закрыли, на мой взгляд, незаконно, ссылаясь на ст. 25 закона «Об архивном деле в РФ», в которой говорится о личной, семейной тайне, которую архивисты обязаны сохранять в течение 75 лет после создания архивного документа. Как я полагаю и как считают юристы Института развития свободы информации, оказывавшие мне юридическую поддержку, материалы стенограмм заседаний партсобраний и партконференций КПСС не могут считаться личной тайной, поскольку сведения оглашались публично. 

Тем не менее третий суд, как и предыдущие два, я проиграл, мои требования удовлетворены не были. Осталась еще одна инстанция – апелляция в городской суд, но предполагаю, что и там неожиданностей не случится, как не случилось их в предыдущие два раза.

После этого можно будет переходить к финальному этапу – подать заявление в Конституционный суд на изменение статьи 25, часть 3 закона «Об архивном деле в РФ» в части понимания «личной, семейной тайны», которая в руках сотрудников ЦГАИПД превратилась в средство, с помощью которого можно без объяснений закрыть любой лист или целиком дело. А для подачи заявления в КС нужна правоприменительная практика, т.е. суды, поскольку заявления на изменения юридических норм КС принимает только в связи с конкретными судебными решениями. Два года работы – и теперь они есть.

Впрочем, отнюдь не все заявления КС принимает, а только «общественно значимые». К тому же сейчас совсем не лучшая общественная ситуация для того, чтобы требовать от архивов открытости. Запреты распространяются со скоростью эпидемии гриппа.

Между тем центральные архивы в Москве таких препятствий исследователям не создают и на личные тайны внимания практически не обращают. Да и в провинции… Не так давно я написал письмо Олегу Лейбовичу, доктору исторических наук, профессору кафедры культурологии Пермского института искусства и культуры. Спросил о нравах в местном Государственном общественно-политическом архиве Пермской области (ГОПАПО). Лейбович ответил: «ГОПАПО – ныне ПермГАНИ  про столичные штучки ничего не знает. Все обкомовские документы рассекречены и доступны. При ксерокопировании могут заложить имена бумажкой, если находят что-то компрометирующее по части пьянки, но никто не запрещает их выписывать…»

А в ЦГАИПД закрывают или все дело целиком, или отдельные листы. Так что фанатизм в ЦГАИПД СПб – это местная инициатива. Видимо, в Петербурге начальству инстинктивно хочется охранять тайны прежнего режима.

Кстати, в рукописном отделе Пушкинского дома и в отделе рукописей Российской национальной библиотеки никому в голову не приходит закрывать документы, ссылаясь на личную тайну. Но эти архивные учреждения не подведомственны местной власти, первое подчинено РАН, второе – Министерству культуры.

Момент истины

Между тем на третьем суде наступил момент истины. Если на первых двух судах представители ЦГАИПД отделывались самой общей, неконкретной ссылкой на то, что на закрытых ими листах содержится «личная тайна», а в чем она состоит, не говорили, то на этот раз мы все-таки настояли, чтобы была конкретизация.

И вот тут выяснились интересные вещи. Архивисты составили табличку – слева шифр архивного дела и номер листа – справа причина, по которой лист запретили мне смотреть. Во многих случаях причина названа так: «сведения, порочащие репутацию гражданина», «сведения об аморальном поведении», «сведения о совершении преступления (в других случаях проступка. – М. З.), вина которого (так в оригинале. – М. З.) не подтверждена официальными документами (решениями, приговорами суда)».

Но ведь «личная тайна» и «сведения, порочащие репутацию гражданина», «сведения об аморальном поведении», извлеченные, например, из стенограммы пленума Ленинградского обкома КПСС, – это совсем разные вещи. В том-то и дело, что сотрудники ЦГАИПД скрывают не личные тайны (из писем, дневников, медицинских документов) а компрометирующие материалы – сообщенные на партийных заседаниях сведения, которые порочат того или иного гражданина, но личной тайной не являются, поскольку их сообщали и обсуждали в присутствии большого числа людей и внесли в партийный документ помимо воли гражданина. Т.е. это та информация, которая к частной жизни не относилась и не относится (я опираюсь на определение КС от 9 июня 2006 г. № 248-О). 

Ссылки же на то, что преступления или проступки, о которых говорилось на пленуме обкома КПСС, не подтверждены официальными документами, и вовсе демагогия. Потому что названное определение КС прямо запретило отнесение информации о противоправной деятельности к личной, семейной тайне. Поиском же судебных приговоров архив сам, естественно, не занимается. Получается замкнутый круг: архив может закрыть любой лист любого архивного дела на том основании, что сведения, указанные там, не имеют официального подтверждения. Но официального подтверждения не имеет ни одно из утверждений на партсобраниях и пленумах обкома. На этом основании можно закрыть любое дело или весь архив сразу.

В этом и состоял момент истины на суде: представители архива во главе с зам. директора письменно признали, что на самом деле скрывают не личные тайны, а просто порочащие сведения. На что по закону «Об архивном деле», ст. 25, права не имеют.

Когда в ЦГАИПД запрещают смотреть несекретные листы архивных дел, они действуют по советскому обычаю, потому что все еще живут в СССР – в партархив Ленинградского обкома в советское время пускали только членов КПСС, да и то далеко не всех.

В качестве иллюстрации могу привести цитату из воспоминаний бывшего тайного цензора МГБ Л. Авгезера, который работал в Чите. Он занимался просмотром писем, которые из СССР направлялись за рубеж. «Конечно, не все письма конфисковывались, но на учет брались все. Существовал обширный перечень требований к корреспонденции, исходящей от граждан Советского Союза. В одной из секретных инструкций было прямо сказано, что письма, идущие за рубеж, не должны содержать сведений, прямо или косвенно подрывающих авторитет СССР в глазах граждан иностранных государств. Несмотря на то что инструкции жесточайшим образом регламентировали международную переписку, в них не могли быть предусмотрены все случаи жизни. Поэтому перед цензором, который неизменно руководствовался принципом «лучше перебдеть, чем недобдеть», открывалось широчайшее поле деятельности, и при всяком сомнении он решал дело в пользу конфискации письма».

По этому принципу в ЦГАИПД изо всех сил стараются конфисковать листы архивных дел, цепляясь за любую возможность. А суды архиву подсобляют. И все для того, чтобы такие как я не могли подорвать «авторитет СССР».

Архив как театр абсурда

Заместитель директора ЦГАИПД подала мне на предварительном заседании хорошую мысль: запросить у архива фамилии лиц, встречающихся на закрытых листах, – для того чтобы я мог запросить у наследников этих лиц разрешение на просмотр листов, где приведены фамилии их предков (такой порядок в принципе предусмотрен законом «Об архивном деле»).

Естественно, это чистый бред: во-первых, фамилий перечислено много, и для того, чтобы открыть закрытые листы в одном из дел, надо найти, скажем, 9 наследников, например, потомков Баранова – секретаря некой парторганизации из Курортного района, или Даниловой, кандидата в члены КПСС с 1942 г., которая в 1952 г. была комендантом общежития школы ФЗО № 37? Во-вторых, надо уговорить потомков прибыть в архив, чтобы ознакомиться с делами, причем если на одном листе указано несколько фамилий, то этот лист ни один из потомков прочитать также не сможет, потому что увидит компрометирующую информацию на других лиц, и ему этот лист не покажут. А событиям уже 50 – 60 лет, и представить, что внуки/правнуки   Баранова и Даниловой явятся по моей просьбе в архив и будут чего-то читать, трудно…

Тем не менее еще до завершения суда я получил из архива ответ на свой запрос с почти полным списком фамилий и узнал, кто упомянут на закрытых от меня листах. Вот несколько примеров.

Пленум Ленинградского обкома КПСС 27 августа 1954 г. Тема: «О состоянии и мерах улучшения идеологической работы в Ленинградской партийной организации». Ф. 24. Оп. 83. Д. 63. Закрыт лист 168. Речь идет о выступлении В. Т. Шумилова, первого секретаря обкома ВЛКСМ, Шумилов говорит о фактах пьянства и хулиганства. Архив сообщает мне, что на закрытом листе находятся сведения про работницу завода «Большевик» Мурашеву, которая проживала в 1954 г. в заводском общежитии.

В результате я узнал то, что архив пытался от меня скрыть. Но зачем было это скрывать, если в итоге фамилию сообщили? Театр абсурда. Я еще понимаю, если бы эта работница оказалась известной впоследствии личностью, скажем, в 1950-е гг. пила и вела аморальный образ жизни, а потом стала, положим, депутатом Госдумы или президентом. Но ведь так и осталась никому не известной.

Кстати, лист 168 закрыли другим листом, скрепив их тремя скрепками, но бумага оказалась прозрачной, и, не снимая скрепок, я прочитал с обратной стороны листа 168 то, о чем говорил Шумилов: «за 6 месяцев 1954 года исключено из комсомола более 1000 человек, из них 230 как осужденные и 65 за аморальное поведение». Думаю, что на самом деле хотелось скрыть от меня не фамилию работницы Мурашевой, а эти данные.

Примечательно, что половину 1954 г. в комсомольской газете «Смена» публиковались статьи, послужившие основой для доклада Шумилова. Так в материале Н. Еромоловича «После очередного происшествия: В Горном институте ослабла воспитательная работа со студентами» («Смена». 1954. 13 января) было отмечено, что за дебош и драки в институте и общежитии исключены из ВЛКСМ Э. Долтобаев, Ю. Новоселов, Е. Песков, Э. Исрафилов, А. Емелин и Б. Докунихин. Т.е. приведены конкретные фамилии и подробно описаны аморальные поступки. Таких публикаций в течение января – августа 1954 г. в «Смене» было около 10. Опять абсурд: в газете фамилии приведены, а архив их теперь закрывает. Может, и газеты закрыть?

Другой пример – Ф. 24. Оп. 83. Д. 64. Пленум Ленинградского обкома КПСС 28 августа 1954 г. (второй день пленума). Закрыты листы 103 – 109, 147 – 148. На листах 103 – 109 – выступление Новикова, председателя парткомиссии при Ленинградском обкоме КПСС. Негативная информация: пьянство, хищения, аморальное поведение. На листах 147 – 148 выступление Н. Д. Казьмина, секретаря обкома, посвященное борьбе с религией и пьянством.

Из архива сообщили список лиц, перечисленных на этих 9 листах: Соснов, директор Ленинградской областной партийной школы, слушатель Академии общественных наук в 1952 г.; Татаренок, член КПСС с 1941 г., врач., зав. здравпунктом завода «Знамя труда», Кустов, член КПСС с 1938 г., сотрудник органов МВД Октябрьской железной дороги до 1949 г. и т.д., всего 9 фамилий. На л. 109 упомянут кто-то из этих девяти, причем указаны «особенности вероисповедания». Что это такое – «особенности вероисповедания» – непонятно, возможно, просто человек ходил в церковь, но и это обстоятельство тоже оказалось личной тайной. Ну, допустим, Тихомиров, член КПСС с 1943 г., модельщик завода «Редуктор», затем работник завода им. Свердлова, «отправлял культ», на пленуме обкома Казьмин его в этом уличил – и это надо сегодня скрывать?

Девятым в списке идет Николай Симонов, великий русский артист, трагик, служивший в Театре драмы им. Пушкина. Общеизвестно, что пил Николай Симонов крепко, на сцену иногда выходил пьяный, и об этом было упомянуто на пленуме обкома – естественно, без последствий для народного артиста СССР. Эти данные от меня тоже пытались скрыть, хотя они давно опубликованы в книгах. Пил, не пил – какая разница, как это вообще связано с репутацией человека? Кто в России не пил?

Но опять получилось, что вся информация, включая фамилию Симонова и место его работы, мне в итоге была выдана архивом, причем способ ее получения подсказан заместителем директора ЦГАИПД на судебном заседании. Фамилии нарушителей морали и закона теперь известны. Так стоило ли тратить столько сил и энергии на то, чтобы информацию закрыть? Видимо, они там в ЦГАИПД настолько глубоко погрузились в атмосферу абсурда, что абсурда уже не ощущают.

Какие же мы молодцы!

Отдельно скажу про Ф. 1728. Оп. 1. Д. 387 772, часть 3. Это личное дело Ольги Берггольц, от 18 марта – 19 декабря 1952 г. Берггольц вызывали на заседания партколлегии при Ленинградском обкоме в связи с «ленинградским делом». Дело было рассекречено 14 марта 2012 г. по моему заявлению, но осталось недоступным из-за якобы содержащейся в нем «личной тайны».

Сотрудники архива старательно скрывали от меня фамилии упомянутых в нем лиц, но мы ходатайствовали об истребовании судом спорных листов, судья наше ходатайство удовлетворила и в судебном заседании огласила все фамилии. Оказалось, что здесь фигурируют фамилии Л. Авербаха, М. Майзеля и И. Макарьева – т.е. в 1952 г. партколлегия обкома опять рассматривала дело об исключении Берггольц из ВКП (б) в 1937 г. и, видимо, снова обсуждали, что Берггольц была любовницей Авербаха и Макарьева, а заодно и ее послевоенное пьянство. Протокол заседания, на котором Берггольц исключили, я уже опубликовал, об алкоголизме тоже известно – хотя бы из дневника матери Берггольц за 1950-е годы, который в интернете разместил племянник Ольги Федоровны. В этом же деле упомянут А. Твардовский, а также содержатся собственноручно написанные объяснения Берггольц. 

Однако сотрудники ЦГАИПД не выдают дело целиком и все эти материалы, важные для реконструкции биографии Берггольц, с бараньим упрямством собираются скрывать до 2027 г. (1952 г. + 75 лет): «Сведения о семейных взаимоотношениях, состоянии здоровья гражданина, сведения, порочащие его репутацию», – указывают они причину невыдачи. Причем не имеет значения, что все эти сведения тайну не составляют, потому что тайна – это то, что никому не известно.

Предполагаю, что если в некое архивное дело, скажем, датированное 1960 годом, попадет история дуэли и смерти Пушкина, то они это дело не дадут по причине наличия в нем сведений о частной жизни, об аморальных поступках и семейных взаимоотношениях. И также для засекречивания информации о здоровье и болезни гражданина Пушкина. Потому что в архиве не знают, что уже опубликовано и стало общеизвестным – они этим не интересуются. 

Впрочем, в тот же день, когда мне запретили смотреть указанные выше листы, мне выдали Ф. 25. Оп. 28. Д. 11 – стенограмму объединенного пленума Ленинградского обкома и горкома ВКП (б) от 22 февраля 1949 г. Это самое начало «ленинградского дела», когда все старательно топили друг друга и самих себя, и секретарь обкома Г. Воротов в своем выступлении сообщил, что «Капустин пьяным доклад делал» (Л. 150). Я. Капустин – второй секретарь горкома, расстрелянный 1 октября 1950 г. Подтверждений его пьянства нет, информация порочит Капустина, но  почему этот лист не закрыли? Ответ простой: за всем не уследишь, что-то бросилось в глаза – закрыли. Так ведет себя сторожевой пес, который лает на всех без разбору, чтобы хозяин услышал.

Когда я объяснил Вере Игоревне Поповой, ответственному сотруднику ЦГАИПД, как абсурдно выглядит их архив на фоне других государственных архивов в Петербурге, Вера Игоревна расплылась в улыбке и без запинки ответила: какие же мы молодцы!

В стиле Довлатова

Но молодцы сидят и в других архивах. Звоню как-то в архив СПбГУ (328 – 96 – 68). Хочу узнать фамилию студентки, которая в 1956 г. по кафедре советской литературы защитила диплом на тему: «Положительный герой по произведениям Горького 30-х годов». Берггольц на одном собрании упомянула этот диплом. А я стенограмму комментирую. И хочу найти все, что только можно. Представляюсь, объясняю, что мне нужно. Девушка слушает, потом сообщает: «Сейчас я передам трубку».

Трубку берет другая с более жестким голосом, начальница. Представляюсь, объясняю.
– Юридическое управление, – отвечает мне девушка № 2, – запретило давать персональную информацию на основании закона № такой («Об архивном деле»).
– Но там говорится про личную, семейную тайну или про сведения, которые могут нанести вред...
– Юридическое управление (далее см. выше).
– Но разве тема диплома, защищенного в 1956 г. публично, составляет личную тайну? Какой вред человеку может нанести разглашение фамилии рядом с темой диплома? 
 - Юридическое управление (далее см. выше).
 - Вы закон сами видали?
 - Каждый день читаем.
 - А своей головой думать можете?
 - Юридическое управление (далее см. выше). Сведения о дипломе находятся в личном деле, а мы все сведения из личных дел засекретили.
 - Даже засекретили! Но я же не знаю фамилию студентки, смотреть надо вообще не личное дело, надо посмотреть документы кафедры советской литературы за 1956 г. Вы же их еще не засекретили? В принципе это можно найти?
 - Можно в принципе. Но юридическое управление (далее см. выше).
 - Господи, какие дураки!
 - Вы, между прочим, только что меня оскорбили.
 - Да, я сказал, что в юридическом управлении и архиве университета сидят дураки.
– Я запомню.

Позвонил начальнику юридического управления университета, оказалось, что в такой форме они никаких запретов в архив не спускали. «А в какой форме вы запретили?» – спросил я. Начальник не ответил, а предложил написать письмо. «И вы мне пришлете фамилию той студентки?» – по непроходимой глупости спросил я. «Нет, конечно, – бесстрастным голосом сказал мне главный юрист СПбГУ, – мы объясним вам, почему это нельзя сделать».                    

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ








Lentainform