16+

«Сегодня понятно, что Путин у нас до смерти, только пока непонятно – до его или до нашей»

08/02/2013

«Сегодня понятно, что Путин у нас до смерти, только пока непонятно – до его или до нашей»

Дмитрий ГУБИН – скандальный телеведущий и колумнист. В том смысле, что его выступления регулярно вызывают скандал. В результате Губина уволили с радио «Вести ФМ» и перестали пускать в эфир канала ТВЦ.


              Самая последняя история произошла в этом январе – Губин сказал  в эфире канал 100ТВ в лицо депутату Виталию Милонову, что он  «человек, который страдает одной известной болезнью, но борется с этим заболеванием в других». Милонов, понятно, потребовал извиниться, Губин отказался, в общем, чуть не подрались.

На протестных митингах прошлой зимой выступления Губина были одними из самых ярких. Но сейчас он ни на какие на митинги не ходит. Почему – об этом Дмитрий ГУБИН рассказал Online812.

- С начала протестных митингов прошло уже больше года. Воспринимаете это сейчас уже как историю или думаете есть какие-то перспективы у гражданского протеста?
- На эту историю я начинал смотреть через окна магазина «Библио-глобус» на Мясницкой: у меня в декабре 2011-го там была презентация книги, как раз на следующий день после того, как ОМОН всех отметелил на Лубянке, и пришедшие в магазин спрашивали, пойду ли я на следующий митинг. И я понял, что на митинги, спровоцированные наглой, какой-то даже жирной, фальсификацией выборов, – надо идти. А сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что эти митинги были не боем, но разведкой боем. И разведка боем показала, что дерьмо в трубах окаменело. Для меня, по крайней мере, это выглядит именно так. И в этом причина того, что если год назад я не просто ходил на митинги, но на петербургских митингах еще и выступал, то теперь не считаю это необходимым.  Сегодня понятно, что Путин у нас до смерти, только пока непонятно – до его или до нашей. Из чего следует логически непротиворечивый вывод, что борьба может принимать форму борьбы за продление собственной жизни во всех возможных смыслах. Это будет довольно удачным разрешением варианта «либо Путин, либо мы». Лично я сегодня придерживаюсь его.

- То есть такая внутренняя эмиграция?
- Нет, это не внутренняя эмиграция. Попробую объяснить. Замечательный ученый, этнограф Джаред Даймонд, объясняя причины исчезновения индейской цивилизации анасази, прибегал к исследованиям окаменелой мочи крысы, которая жила в ту эпоху на территории современных западных штатов США. Дело в том, что моча местной крысы обладает высокой сахаристостью, и в ней, как сиропе, увязают зерно, пыльца и так далее. И теперь благодаря этой окаменевшей моче мы можем судить о том, какие леса тогда были, какие культуры возделывались. Для меня сейчас «владимирпутин» и то, что происходит в стране, –  такой же предмет изучения. Я перешел в категорию исследователя, которому нет необходимости бороться с окаменелыми экскрементами.

- Год назад у протестующих был большой энтузиазм и вера в то, что они делали, а теперь этого нет? Почему? Слили протест?
- Никто протест не сливал. Я же говорил, что это была разведка боем. Разведка боем – это один из диагностических инструментов. Войны не выигрываются разведкой. То, что все принимали за изменения, было лишь диагностикой. Представьте себе исследование на томографе. И все ждут решения об операции. А операции не будет, потому что, например, достаточно консервативного лечения. Или не будет потому, что поздно лечить.

- Ну, смотрите. Все засохло, окаменело, но общество пробудилось, успокаиваться вроде не хочет. С этим-то что делать?
- Ну да, потому что движение молекул останавливается при температуре абсолютного нуля, а до него еще очень далеко. Конечно, есть какое-то движение. Жизнь есть и подо льдом, спросите об этом корюшку. Да, корюшка прокачивает кислород через жабры, готовится к нересту, но никто не знает точную дату ледохода. Начиная с XV века, а точнее, начиная с периода между Иваном III, которого, кстати, первоначально звали Грозным, и Иваном IV Грозным, в России сложилась система патримониальной автократии, которая остается неизменной в своей основе и по сей день. Особенностью этой системы является и то, что смена власти в ней всегда сопряжена с серьезными общественными потрясениями, а периоды стабильности заполнены либо репрессиями, либо застоем. Так что, мне кажется, сейчас не стоит вопрос, участвовать или не участвовать в митингах. Вопрос в другом: что делать, если твоя фамилия Сикорский или Зворыкин, а ты живешь в России, и на дворе, условно говоря, 1915 год?

- Большинство митингов протеста проходило в Москве. А в Петербурге и в других регионах они были малочисленными. То есть это с самого начала была московская история?
- Если говорить о митингах с политическими требованиями – да, конечно, московская, столичная история. А если говорить вообще о митингах, то это не так. Потому что петербургские  митинги против уничтожения исторического центра Петербурга были куда более длительными и последовательными, чем московские. Я недавно говорил с неким музыкантом Юрой по отчеству Юлианович, и он мне рассказывал, как шел на митинг у БКЗ мимо рядов ОМОНа – и как встречал омоновцев, перед которыми он выступал в Чечне. И он им говорил: «Ну что, браток, ты меня бить сегодня будешь?» И люди отводили глаза.

Митинговая активность в Петербурге была и против строительства «Охта-центра», и против того застроечного и организационного свинства, что в Петербурге творилось при прежнем губернаторе. Я слышал, что заголенную стеклянную мансарду над «Стокманном» рядом с площадью Восстания зовут «Валькино исподнее». Петербургские митинги были протестом против выставленного напоказ исподнего.

-А Полтавченко город понимает?
- А Полтавченко вообще не присутствует в городе. Его нет. Он человек без свойств. У него единственная характеристика – «православный». Он, в этом смысле, тень тени Путина. Потому что сам Путин – тоже человек без свойств, без имманентных понятий о добре и зле, эдакий идеально прозрачный сосуд. Его талант в том, что он обладает свойством мгновенно принимать форму того, что в сосуд налили, – и без искажений это показывать. Путин был вполне себе либералом при Собчаке, готовым на преследования и даже тюрьму, судя по его поведению в августе 1991 года, когда бросил отпуск, приехал в Ленинград и вышел вместе с Собчаком на Дворцовую на митинг против законной власти. А сейчас он то, что есть сейчас.

Моя личная главная претензия к Путину вовсе не в том, что он злодей. Я не отношусь к тем людям, которые считают Путина природным злодеем. Он равнодушный транслятор идей времени. Этот как дворовой пацан: может пойти на нож, защищая Маньку от насильников, – а может и затащить Маньку в подвал сам. Моя претензия в том, что Путин, чтобы удержаться, позволил людям гордиться тем, чего надобно стыдиться. Скажем, сегодня в Совете Федерации есть заместитель спикера по фамилии Торшин. Когда Нарусова про коллег-сенаторов сказала, что все они крепостные графа Шереметева, Торшин на полном серьезе дал интервью, в котором, возражая Нарусовой, сказал, что у такого великого графа и крепостным быть незазорно! Заместитель главы верхней палаты парламента, млеющий при мысли о великом барине, о рабстве у доброго плантатора – все, приплыли.

- Но ведь не все же такие.
- Не все. Но все же, в этом смысле, в смысле радостной готовности стать рабом, русский человек сегодня порченый. Не на уровне семьи и близкого круга. Русские на уровне своего ближнего круга – это как раз люди заботливые, добрые, ответственные, заботливо-нерасчетливые, отзывчивые и равные друг другу. Иногда эта забота даже губительна – у нас, если человек попал в аварию, и тем самым буквально угодил в ближний круг, его начнут вытаскивать, поднимать, – и тем самым невольно могут убить, в то время как европеец, мучаясь и страдая, будет стоять в стороне и ждать приезда скорой помощи и спасателей. Потому как понимает, что без медицинских знаний может навредить... Но это крайний случай. А в общем – в ближнем кругу доминирует желание помочь и равенство. Но как только мы выходим на уровень +1 – ТСЖ, район, город, страна, – то тут начинается такое, что мама не горюй. У меня в этом году случилась трагедия с пасынком, я написал про это в ЖЖ, и абсолютно незнакомые люди, восприняв трагедию как свою собственную трагедию, бросились помогать.

Но ровно те же люди на уровне +1 ведут себя совершенно по-другому: например, не здороваются в подъезде. У меня квартира в центре Петербурга, в дорогом доме, – у соседа «Роллс-Ройс». И я уверен, что если бы потребовалось срочно везти куда-то моего пасынка, этот сосед, человек с внешностью благообразного профессора, просто мгновенно дал бы свою машину. Но профессор с «Роллс-Ройсом» никогда не приходит на собрания ТСЖ, на эти собрания вообще почти никто не приходит.

- Почему?
- Им лениво. «Весь дом» – это уже не их круг, не их беда и не их забота. На хрена? Есть управляющая компания, вот пусть и управляет. Тот, кого ты не знаешь лично, – он тебе уже не ровня, и плевал ты на его заботы. Мне тоже лениво ходить на собрания, но я себя заставляю ходить, потому что для меня создание общности на уровне дома важнее митингов. Я не вижу иного варианта складывания того общества, которое называется «гражданским».

- Получается, для петербуржцев город и его защита – это есть этот «+1», раз они готовы выходить на митинги и биться за него?
- Не для всех. Хотя пропорция людей, которые ощущают Петербург именно своим городом, выше, чем пропорция москвичей, ощущающих своею Москву.

- То есть петербуржцы опережают Москву?
- По осознанию города как своего личного и одновременно общественного пространства? В общем, да. В Москве есть лишь маленькие островки, которые горожане ощущают своими, – например Парк Горького, гениально преображенный по замыслу Сергея Капкова. Получилось пространство, свободное, открытое и бесплатное, где можно валяться с книгой в бесплатном шезлонге или качаться в гамаке. У нас в Петербурге такого пространства нет, и его не создают, а зачастую наоборот.

Я с большой симпатией отношусь к директору Русского музея Владимиру Гусеву, но то, что он творит с музейными парками, – это за гранью добра и зла. Он закрыл на ключ сад у Инженерного замка. Он украл у меня и у всех эту территорию, общественное пространство. А в Михайловском парке нельзя даже ступить на газон, чтобы на тебя не начала орать охрана. Мне кажется это диким. Устраивать из музейных парков резервации – это совершенно каменный век. Ведь в том-то и кайф, чтобы на фоне Михайловского дворца, дворца Елены Павловны, Русского музея, быть современным и свободным. Там должны валяться на травке студенты и парочки, там везде должен быть wi-fi. Вот это было бы круто. И мне очень обидно, что этого открытого пространства там нет. Тем более что я всегда Гусева уважал и с любопытством следил за его соревнованием с Пиотровским. Но сейчас он даже не снисходит до объяснений.

- То есть все у нас идет к упрощению, огораживанию и запрещению.
- Верно. Если говорить об управлении страной, то тоже очевидно, что все пошло по пути упрощения. Зачем читать книги, изучать сложные стратегии, когда есть телевидение? Три кнопки – и вся страна переформатирована. Вот как она сейчас под православие переделывается.

- Кстати, об этом. Как вам кажется, насколько серьезен этот поворот? Или это просто политтехнологическая комбинация?
- Я думаю, что было обсуждение, наверное, еще давно, на котором Путину объяснили, насколько серьезна угроза ислама, а точнее, салафитов. Положили на стол бумаги, документы, графики, он их прочитал – а он всегда хорошо готовится к встречам и выступлениям, по нему это видно. Он верит цифрам, которые ему представляют ФСБ и ФАПСИ. И было принято решение, что это можно остановить, если поддержать воинствующее, наступательное, с кулаками, православие.

- Значит, это не ответ на митинги, а долгоиграющая стратегия?
- Нет-нет, это гораздо более серьезная история. То есть ответ на митинги тоже, но отнюдь не в первую очередь. Митинги могли быть спусковым крючком, но вся эта история гораздо сложнее.

- А как вам кажется, почему, несмотря на все что происходило, появились люди несогласные с таким порядком вещей?
- У современного строя в России  проблемы те же, что и советского – тогда любой мог почитать классиков и сказать: а Маркс о другом говорил! То же и сейчас. Тебе впаривают, что выборы были честными, – а ты, или твои друзья, или твои коллеги любопытства ради пошли на участок наблюдателями и увидели туфту и мухляж. На митингах было много людей, которые узнали о фальсификациях не из интернета. И вот как честные комсомольцы, которые считали, что компартия при Брежневе сгнила, так и нынешние протестующие вышли против всех этих несправедливых чиновников. Они сегодня находятся на уровне понимания, что есть несправедливость, но не более того. А остальные думают так: да, есть несправедливые чиновники, но Путин хороший, я ведь стал лучше жить, а все благодаря кому? То есть люди по-рабски продолжают считать, что они никто, что это не Путин должен им быть благодарен, что они заработали себе деньги и выбрали его президентом, – а они должны быть благодарны Путину, который милостиво им позволил обрасти жирком. Спроси любого, что является главным богатством страны. Нефть, газ, лес! А ведь главное богатство – это люди. Но до этой мысли мало кто доходит. А раз так, то кому мы все обязаны? Путину, который эти нефть, газ, лес распределяет.

Поэтому в целом в стране пока все спокойно. Людей возмутила очевидная несправедливость выборов: ну ведь нас обманули бесстыже и нагло. Но даже сильно возмущающиеся люди совершенно не понимают, как мне кажется, как устроена русская матрица. Они попросту не знают, что у нас были важные исторические развилки, что Россия могла быть совсем другим государством.

- Так что у нас будет дальше, что нас ждет?
- Я не предвижу, не предчувствую, а попросту знаю. Я не знаю только когда. Нынешний русским дом построен, как все царские дома в России, – без фундамента. А дом без фундамента рухнет тогда, когда будут неблагоприятные внешние погодные условия, – и тогда он рухнет быстро и шумно. Но без дождей и без бурь может простоять довольно долгое время.

В любом случае, нас ждет скачкообразный, резкий, рушащий судьбы переход – боюсь только, что во всю ту же автократию, только с новым самодержцем на троне. Так что у меня очень плохой прогноз. Переформатирование национальных матриц, в принципе, возможно, и такие случаи хорошо известны – но обычно оно происходили после тяжелейших военных поражений и под влиянием внешних либеральных сил. Три сильно переформатированных нации, известные нам, – это финны, японцы и немцы. А французы как нация переформатировались без военного поражения, но ценой кровавейшей революции. После которой во Франции одна диктатура, две монархии и пять республик. И только у нас – пятивековой бег по кругу, гарантирующий постоянное отставание от первого мира, причем с дикой злобой на него. У нас в стране все та же вотчинная автократия, что и во времена Ивана III.

- И выхода нет.
- Пока – нет. И вот именно это и  делает нашу страну отсталой и в техническом плане, и в культурном. Задумайтесь: мы ведь живем в городе, где не просто когда-то ходили по улицам Глазунов, Бородин, Мусоргский или Чайковский, – но и сегодня ходят вполне себе живые гении Десятников, Ханин или Каравайчук. Но ведь никто же не считает их гениями, их вообще мало кто знает. У нас и Перельмана признали гением, только когда он от миллиона долларов отказался, потому что на фига ему миллион долларов, если он знает, как управлять Вселенной?!. Сейчас в России, чтобы тебя признали гением, нужно сначала, чтобы тебя на Западе признали. У нас много замечательных, талантливых и замечательно талантливых людей, абсолютно мирового уровня, которых никто в упор не видит. А культурная отсталость состоит не в том, что гениев мало, – а вот именно в том, что гении не нужны.                          

Егор СЕННИКОВ





3D графика на заказ







Lentainform