16+

«Трудно быть богом» - это Герман не про себя, ему бы было нетрудно»

25/02/2013

АЛЕКСЕЙ ГУСЕВ

Он редко употреблял слово «великий». «Хороший», «очень хороший», «замечательный», наконец - «настоящий мастер»: такова была его линейка похвал. Ни одной «вертикальной». Ни одной, которая приподняла бы, возвысила, поставила человека над другими.


             Это не было принципом или зароком – просто он так смотрел на вещи и так их видел. Как говорит древняя испанская пословица, «никто не больше никого». Потому и вертикальных мизансцен в кинематографе Алексея Германа почти нет. Вероятно, теперь надо писать «почти не было». Надо, но неправильно.

Киноведы знают: Герман – один из самых важных для всемирной истории кино режиссеров. Сделанное им итожит десятилетия поисков и исследований, которые были начаты еще классиками, начиная со Штиллера, Ренуара и Росселлини. Не продолжает, а именно итожит: кинематограф Германа, особенно поздний, принципиально утопичен, и посягает не меньше чем на невозможное. И достигает цели.

Ценой десятков дублей; ценой вошедших в легенды и анекдоты многолетних съемок. Ценой, что была сполна уплачена в минувший четверг. За утопии меньшим не расплачиваются. «Двадцать дней без войны», «Проверка на дорогах» и даже «Мой друг Иван Лапшин» совершенны, но всё еще возможны, и сняты были, вопреки позднейшим слухам, в рекордно короткие сроки. В «Хрусталеве» граница невозможного была перейдена. «Трудно быть богом» целиком располагается уже по ту сторону. Идеально точное, скрупулезное воссоздание ушедшего мира сменилось созданием мира-которого-никогда-не-было. И подлинная история последнего фильма Германа – про то, как творец отказался быть Творцом.

Это не мистика, не досужие спекуляции, – это чистая физика искусства, которая неотменимо работает всегда, но видна становится лишь на этом масштабе явлений. Отстраненный от создаваемых миров, воссевший на пьедестал демиурга, – Герман завершил бы этот фильм. Не меньший перфекционист, столь же одержимый и взыскательный, Стэнли Кубрик, как известно, тоже снимал свой последний фильм многие годы, с десятками дублей и месяцами до- и пересъемок, – и умер через несколько дней после окончания работы, без видимых причин. «Завершил труды – и отошед от них».

Концепция Дмитрия Быкова о том, что Герман-де просто дожидался собственной смерти, чтобы его фильм обрёл дополнительный резонанс и не затерялся, эффектна, но выдвинута человеком, в кино (да и вообще в физике) не смыслящим.

Чтобы Герман смог закончить свой opus magnum, ему необходимо было, подобно Кубрику, стать на место бога. И дело не в том, что это, мол, «трудно». А в том, что нельзя. Не стоит. Никто не больше никого. И режиссера это тоже касается. Большой, мощный, неуступчивый, гневливый, очень добрый, неукротимо ироничный, ошеломляюще умный, – Алексей Герман никогда не опускался до того, чтобы возвыситься.

О нем написано немало, а будет написано много. И разнообразно. Реализм и человечность, – слова, которые так часто применяют к искусству ханжи и подонки и которые так редко к нему применимы, – верная порука неисчерпаемости кинематографа Германа. Сверхплотная материя его экранного мира, уходящая вглубь каждого кадра, позволяет себя рассматривать и исследовать вне зависимости от авторских намерений.

Дотошность и мелочность Германа не лишает зрителя свободы воли, но дарует ее, предоставляя взгляду блуждать по экранной реальности, словно по первозданному пейзажу, где еще не прохожены настойчивые, назойливые в своей определенности тропы.

Здесь-то и начинается трагедия. Подлинная, нерешаемая, древняя. Непереносимость бытия в фильмах Германа не «компенсируется», пусть и чуть-чуть, этой свободой, – скорее уж, она ею порождена. Мелкая труха, в которую измалывает людские судьбы безостановочное, параноидальное кружение времени в германовском кино, делает нашу, зрительскую свободу привилегией, которую мы не заслужили. Роящиеся перед нами в тесном ящике кадра герои приговорены эпохой; мы же вроде бы нет, и вольготно, полны ощущения своего всесилия и безнаказанности, разгуливаем взглядом между ними, словно дон Румата по гниющему Арканару.

Последнее, самое важное, самое беспощадное прочтение метафоры в названии романа, которое незадолго до смерти Герман решил-таки фильму оставить, отказавшись от точного, но чересчур объективного «История Арканарской резни». «Трудно быть богом» – это Герман не про себя, ему было бы нетрудно, но он и не собирался. Трудно – быть зрителем. Быть свободным. Привилегированным. Непричастным.

Трудно, наблюдая хаос и горе, не сказать однажды, подобно герою из романа Юрия Германа: «я отвечаю за всё», – и не пойти истреблять зло, сея ужас. Трудно не вмешаться; вмешавшись – трудно выжить; выжив – невозможно выйти обратно. Ты останешься там, затерянный среди снегов распавшегося мира, балансируя стаканом на лбу на потеху раздавленной эпохой черни. Зритель, заблудившийся в фильме; сверхчеловек, ставший юродивым; король, в бурю обернувшийся шутом.

У этой истории нет морали. У нее нет даже финала.                

ранее:

«Сергей Лозница – один из самых вежливых людей, которых я встречал. Такие в дискуссии с дураками не вступают»
Cтоит ли идти в кино на «Газетчика»?
Стоит ли идти в кино смотреть на молодого гея и кучу призраков
Идти ли в кино на фильм «Президент Линкольн: Охотник на вампиров»
Можно ли провести качественный кинофестиваль «зрительского кино»











Lentainform