16+

Петербургский философ - о том, как будет выглядеть следующая революция в России

18/04/2013

Петербургский философ - о том, как будет выглядеть следующая революция в России

Петербургский философ Александр СЕКАЦКИЙ давно занимается исследованием влияния времени на человека и общество. Online812 Секацкий рассказал, как смена эпох и ценностей связана с ускорением времени и какой будет новая революция.


            Ускорение времени убило человеческие чувства

- Говорят,  что время сейчас течет не так, как прежде. Время так ускорилось, что в XXI веке если будешь медленно что-то делать, останешься на обочине. Это все так?
- Чтобы понять, что такое время, нужно представить себе, что им не является. Мы чаще всего принимаем за время измерительную шкалу, состоящую из секунд и минут. Это одна из самых глубоких иллюзий современного мира – считать эту линейку самим временем. Ведь время есть то, что этой линейкой измеряется.

- И что тогда время такое?
- Время и есть тот событийный континуум, который может сгуститься в события. Когда мы понимаем время как основу и итог всего происходящего, мы видим, что из него странным образом все происходит. Время настолько универсально, что всякий раз, когда мы его обнаруживаем, мы вынуждены использовать метафоры, в первую очередь метафору скорости как реальный внутренний показатель времени. Или понятие температуры. Когда мы говорим про температуру экономики, про горячность мачо и так далее, мы имеем в виду именно внутренний параметр скорости, то есть опять-таки нечто во времени.

Окончательного четкого понимания, что такое время, мы не имеем. Но если мы просто  представим себе, что все твердое, устойчивое и телесное есть не что иное, чем иновидимость самого времени, все наивные представления о вневременной материи исчезают. Все устойчивые предметы, наши тела – это не что иное, как обновление суммы молекул. И только их узор индивидуален. В каком-то смысле мы сами тоже время, невероятно сложная синхронизация разных колебаний.

- И все-таки про ускорение – на самом деле ведь никакого ускорения не происходит, это же субъективное понятие?
- Оно хоть и субъективное, но более точное, чем измерение времени. Измерение времени – это просто внешний параметр. Так мы можем, например, взвесить книгу и сказать, что она весит полкилограмма. Вряд ли так мы получим исчерпывающие данные о книге. То же касается времени, когда мы говорим, что оно занимает столько-то часов и минут. В этом смысле ускорение ближе к природе времени, потому что оно обозначает качества самого времени.

- А когда людям понадобилось измерять время?
- Казалось бы, нет ничего радикального в идее измерять время часами. Однако, как ни парадоксально, это стало возможно только с появлением христианства. Точные часы появились тогда, когда то время, в котором мы живем, стало бескачественным. Дохристианское, нелинейное время представляло собой синхронизацию разных земледельческих и природных циклов, праздников: время урожая, время свадьбы, время битвы и так далее.

- То есть тогда время было приближенным к природному ходу событий?
- Но заполненным человеческими измерениями, не имеющими аналогов в природе. Люди переходили из времени во время как в другую реальность. Вот наступает время битвы, потом – время аскезы и так далее.

- И что случилось с появлением христианства?
- Христианская идея состояла в том, что настоящее время свершится потом – это время спасения, второго пришествия, которого нужно ожидать постоянно и быть готовыми к нему. Настоящего времени в настоящем не существует, как это ни покажется парадоксальным. На нашу долю осталось ожидание, некоторое пустопорожнее необязательное время, которое становится как бы равнокачественным – и его можно измерять.

Раньше нельзя было, потому что время битвы нельзя конвертировать во время семейной идиллии, они друг в друге просто не выражаются. Так для любого ребенка время прогулки, игры и время сидения дома несоизмеримы. Когда же время признается равнокачественным, его можно нарезать кубиками, и из этих кубиков искусственно составлять искусственные реалии нашей эпохи – графики и расписания, которые не соответствуют ничему в психологическом складе человека. Система, которую придумал человек, для него клетка, тюрьма. Но можно научиться в ней существовать.

- Как-то связаны между собой скорость времени и состояние общества? Общество потребления – это следствие ускорения?
- Безусловно. Говоря, что время ускоряется, мы не так уж неправы – нарастание скоростей действительно происходит. Кажется, мы даже прошли своеобразный Рубикон и вступили в эпоху сверхскоростей. Некоторые потоки времени ускорились до такой степени, что привычные для нас формы жизни в современных условиях уже не образуются.

Определенные вещи вписаны в собственную скорость – например, ласка, нежность не могут длиться сотые доли секунды, они на таких скоростях не формируются, для их возникновения, может быть, требуется несколько дней... Все человеческие чувства  вписаны в свое собственное время, которое невозможно ускорить.

Конечно, мы заинтересованы в интенсификации циркуляции знаний, потоков информации. Производительность труда – это скорость оборота вещей. Однако в какой-то момент сумма этих скоростей вышла за пределы тех границ, в которых существует все человеческое. На новых скоростях мы не можем построить серьезный внятный разговор, новый формат общения не вмещает всю полноту этого разговора. А замедление в экономике считается атрибутом аутсайдеров.

Ожидание второй волны революции

- То есть общество изменилось в результате ускорения времени.
- С позиции времени потребление выступает в качестве фактора ускоренного метаболизма. Задача общества потребления – как можно быстрее освобождать забитые ячейки. Потребитель должен очень дисциплинированно потреблять новинку за новинкой, чтобы не производить заторов, кризисов перепроизводства. Самым важным механизмом современной экономики становится помойка. Уже не нужен ремонт – бессмысленно возвращать жизнь старой вещи. Наоборот, в каждую новую вещь встраивается механизм самоуничтожения, который через определенное количество дней или недель сообщает: ваша модель безнадежно устарела. После этого она должна взорваться или просто исчезнуть, чтобы вы купили вместо нее новую.

Но поскольку этого буквально еще не происходит, появляется понятие морального устаревания. Владеть устаревшей вещью позорно. Априорное идеологическое  предпочтение переносится на новое безотносительно того, насколько оно действительно лучше. Главное, чтобы ячейки освобождались – это ускоряет обмен. И если вдруг потребитель испытает ностальгию к старым вещам, начнет их любить, ремонтировать, откажется от ускоренного потребления, возникнет колоссальный затор, который чреват обрушением экономики.

- Если производительность труда растет, то у людей появляется много свободного времени. Это проблема?
- Общество всегда дифференцируется по признаку наличия свободного времени. Например, раньше обладателем свободного времени была аристократия, которая знала, что с ним делать, владела искусством праздности. Та аристократия исчезла – по разным причинам. Властителями стали те, кто сумел максимально себя дисциплинировать, приспособиться к искусственным ячейкам графиков и расписаний. При этом сам навык жить в свободном времени праздности исчез и не воспроизводится.

Праздность – это умение предаваться неге, это время прогулок, тонких эстетических оценок, войн аристократического предназначения. Теперь же благодаря ускорению необходимость инвестиций в производство вещей постепенно сокращается и возникает колоссальная проблема: что делать, чем себя занять. Это невероятно страшно. Там, в пределах графиков и расписаний, ты все знаешь. Но за их пределами тоже требуется особая дисциплина.

Задача общества потребления – эту дисциплину предложить, предложить внятные проекты, чем себя занять: какой-то запрограммированный шопинг, туризм, где ты едва можешь различить, показали тебе это по телевизору или ты сам что-то увидел в окно автобуса. Парадоксально, но выбросы свободного времени труднее всего утилизовать, свободное время стало самым стрессовым фактором.

- Для всех?
- Для тех, кто более всего преуспевает, живет на огромных скоростях, это труднее всего. Остаться незанятым для человека самое страшное. И современная экономика должна платить за это – и она имитирует структуру искусственной занятости.

Философ Бодрийяр первым очень четко выразил эту идею: мы должны быть в действительности благодарны  фирмам и корпорациям за то, что они оплачивают огромное количество персонала, подсказывая, что ему следует делать: ходить на работу и заниматься там вещами, никому, в сущности, не нужными.

- К чему приведет в итоге это ускорение?
- Это самый мистический вопрос, мы этого не знаем. Могу предположить, спекулятивно, в духе христианской эсхатологии и слов Иисуса: «Я дам вам новое тело», – возможно, в какой-то момент ускорение должно произвести нечто вроде космического старта: помочь оттолкнуться   от собственной органической телесности,  отбросив ее как отработанную ступень. Пробные пуски уже происходят – мы можем обитать в сетевой среде «легких тел», – все эти ники, аватарки и другие формы ни к чему не обязывающего анонимного присутствия, которые можно отбросить, если надоели.  Но проблема в том, что на таких высоких скоростях самые дорогие нам человеческие состояния не удерживаются и даже не формируются. Волей-неволей, влетев в царство теней, мы сами становимся тенями, мы не в состоянии пронести на эти орбиты то, что нам наиболее дорого.

- То есть с ускорением времени надо бороться?
- Странно, но эта важнейшая проблема вообще не затрагивается в требованиях на политических дебатах. Современная политика – это парламентская возня,  все дальше отклоняющаяся от ответственных решений и явно не отвечающая реалиям современности. Между тем проблема стоит именно так: что делать? Как отнестись к фетишизму нарастающих скоростей? К росту производительности труда, который сопровождается прогрессирующим опустошением недр, к вещам, ускользающим от персонального контакта, к скоростному общению с ускользающим содержанием и смыслом? Я это называю проблемой дезертиров: как спрыгнуть с этого корабля и чем заполнить свою жизнь? Как вообще должна выглядеть жизнь, достойная проживания?

- И как же?
- Сейчас возникает множество пробных вариантов.  В сети представлены самые невероятные группы по интересам: шитье из лоскутков, фриволите – плетение из узелков, курсы мыловарения вручную и прочие забавные гримасы, попытки воссоздать смысл жизни. Я все же думаю, что этот смысл должен быть связан с контактным проживанием, в котором задействованы наши тела, наши медленные чувства.

Это некая психологическая реальность, где люди должны соприкасаться друг с другом в самом широком смысле, в том числе вступать в конфликт, вести некое совместное предпринимательство, то есть что-либо вместе предпринимать, а не ожидать, пока с ними предпримут очередную акцию по сбросу балласта. Это мне представляется наиболее интересным и самым революционным направлением.

Мир находится в ожидании второй волны революции, если считать первой революцию хиппи и феномен контркультуры, когда был опробован альтернативный способ бытия. Но тогда капитализму удалось его развоплотить. Тем не менее, некоторые ручейки существуют и сегодня, например, движения арт-пролетариата типа группы «Война» или всем известных «Пусси Райот». Для меня, например, «Пусси Райот» как субъект возможной революции гораздо интереснее всех тех безработных юристов, которые только требуют себе доли во власти. Проблема в том, как инициировать новый великий поход – по характеру близкий к движению хиппи в сторону Гималаев или Шамбалы?

Почему бы «Газпрому» не завести собственных поэтов?

- То есть следующая революция должна выглядеть как разрушение современной модели экономики?
- Думаю, да. Революция  должна состоять не в перераспределении власти и ресурсов – кому больше достанется денежных знаков или знаков внимания, кому чаще удастся выглядывать из телевизора. Нужно обретение нового поля самоопределения и нужны люди, которые попытаются себя реализовать без предусмотренных для них стратегий потребления, без мелочной карьерной гонки – всего того, что на деле жутко скучно и неинтересно. Я вижу на примере своих студентов, что в них есть такой драйв. Но это всегда связано с массой опасностей, в частности, с опасностью наркотиков – ведь практически невозможно себе представить такую культуру без состояний измененного сознания.

- Но уже сейчас есть группы людей, которые готовы жить в лесу, отказавшись от потребительских идеалов. Может быть, просто таких людей станет больше?
- Революционный класс как таковой не сформирован, его потенциальные составляющие пока друг друга не опознали.  Но они обитатели не лесов (хотя и такая возможность остается), а городских джунглей, сегодня сквоттеры и уличные художники напоминают зачатки новых племен, подсказывая нам, что процессы этногенеза  не закончены.

- Как в ближайшее время может выглядеть протест?
- Сейчас наиболее понятной и в то же время универсальной формой  протеста является эскапизм, бегство от нынешней реальности. Он привлекателен тем, что может ослабить действие основных для современного общества инстинктов, в том числе стремление к власти и жажду признанности в медийной форме. Мы столкнулись с тем, как на наших глазах падает всемогущество телевидения, которое еще 10 лет назад было безграничным. На мой взгляд, это просто замечательно. Эскапизм, безразличие к современным стандартам успеха и будет настоящей фигой, показанной классу офисных работников, повинных в измельчении и профанации желаний. Эскапизм под лозунгом «нам не нужны ни ваши потребительские массовки, ни ваши политические тусовки» – достаточно действенная форма протеста.

- А конструктив-то какой-то протестанты должны предложить?
- С позитивными составляющими дело сложнее. Нельзя выступать только против. Чтобы победить, нужно выступать за что-то.

- За что – за контактное проживание?
- Да. Можно назвать это новым витком социогенеза, и мы уже видим некоторые его альтернативные ветки, где обитают какие-нибудь байкеры, готы, эмо. Они быстро отмирают, но само их появление говорит о том, что где-то в этом направлении нужно искать не только человеческое будущее, но и вообще человеческое в человеке.

- Как это должно сказаться на политической жизни?
- Люди на поводу у власти стремятся быть сторонниками тех или иных партий, не понимая, что эти пережившие свой собственный смысл партии – источник несвободы, предзаданности будущего. Сколько законопослушных граждан играют в детскую затянувшуюся игру, реализуя  набор совершенно четких указаний, как быть свободным – нужно обязательно поучаствовать в электоральных играх по заведенным правилам, поддержать хорошего парня и  указать на дверь плохому. Что будет за дверью, когда парни поменяются бейсболками, уже не имеет отношения к сознательности граждан. Любая форма эскапизма в этом смысле честнее и интереснее, так же как интереснее вторжение арт-пролетариата на политическую территорию. Думаю, в этом направлении все и будет идти.

- Разные экономики в разной степени подвержены ускорению. Например, считается, что Россия отстает от многих стран. Так, может, это и хорошо?
- Ни  в одной другой стране нет такого мощного тормоза развития экономики, как в России. Этот тормоз создан системой сросшегося офисного и государственного планктона, той серой массой, которая находится у власти и является основным потребителем (в смысле извлечения бонусов) содержимого недр – нефти и газа.

Но да -  в этом торможении одновременно видятся и возможности: культурная Россия с ее литературоцентризмом может и должна противостоять засилью офисного планктона, в том числе и необычными, «странными» способами. Я уже писал об этом несколько раз, но все почему-то сочли, что это шутка. Однако задумаемся: доколе можно поощрять  корпорации, включая «Газпром», в их непременном подкармливании системных бездельников, расплодившихся «как бы юристов» и прочих дьяволят, которые если и не носят «Прадо», то, по крайней мере, носятся с этой мечтой? Почему бы, под давлением общественного мнения и под воздействием налоговых льгот, им не завести своих поэтов вместо раскладывающих пасьянс офисных работников, почему бы не перераспределить бюджет фирмы и не гордиться своими лучшими виолончелистами, байкерами, паркурщиками, историками и так далее? Это как минимум безвреднее.

К тому же, может быть, именно эти странные люди при случае смогут произвести ту или иную важную инновацию. Вытеснить мелькающие в телевизоре лица и заменить их на художников, скульпторов, философов, знатоков палеоботаники – это уже было бы существенной, в том числе и  экономической революцией, обустройством будущего. И я абсолютно серьезно говорю.

- И вы верите, что такое может произойти?
- Произошло же такое в эпоху Возрождения, когда герцоги, дожи и короли пришли к мысли, что нет ничего интереснее, чем дружить с носителями эрудиции и творческого  начала, с Рафаэлями, Да Винчи, Тинторетто, подкармливать их и ими же гордиться. Это просто должно стать модным, общество должно начать гордиться не своими корпоративами, а своим искусством. Но пока мы, увы, наблюдаем расцвет мелкотравчатого карьеризма. Мне как преподавателю  грустно наблюдать за студентами, которые выбирают академии госслужбы, учатся на юристов широкого профиля и на «адъютантов их превосходительств». Неглупые ребята теряют лучшие годы на это, вместо того чтобы заниматься искусством или стать полярниками, океанологами.

Они  выбирают, на мой взгляд, самое бесцветное и ничтожное, и именно оно будет востребовано. Это чрезвычайно грустно. И все же есть шанс, что производство собственного соблазна арт-пролетариатом способно приостановить деградацию мечты и желания.

- Попытки протестовать против общества потребления уже были, но в итоге протестующие становятся частью общества потребления.
- Безусловно, общество потребления – это очень мощная машина. Индивидуальных прорывов было сколько угодно, а  вот радикальных, удавшихся – единицы. Ну, скажем, Шнур – у него пока получается. Но и он рано или поздно будет пойман.

В качестве маленьких групп протестующие были всегда. Но последнее массовое выступление датируется 1968 годом, зарождением рока, креативных субкультур, революцией хиппи. Мир уже тогда мог пойти по другому пути, но общество потребления справилось, поглотило это движение. С тех пор таких сильных всплесков не было. Чтобы возродить подобное движение, необходимо производство собственных соблазнов, и пока эти соблазны не вступят в конкуренцию с соблазнами цивилизации гламура, ни о каком успехе говорить не приходится.

- Допустим, что в России будет разрушена потребительская модель. Как наша страна будет сосуществовать с остальным миром?
-  Есть такое понятие «перенасыщенный раствор», стоит туда бросить песчинку – и начнется стремительная кристаллизация. В истории России такое уже было, когда в 1917 году она запустила кристаллизацию мировой революции. Вполне возможно, что такое случится снова.                   

Анастасия ДМИТРИЕВА, фото tatamo.livejournal.com








Lentainform