16+

Почему наше кино перестало быть эмоциональным

29/08/2013

Почему наше кино перестало быть эмоциональным

На экраны вышел «Майор» Юрия Быкова — самый успешный из российских фильмов года на международной арене. Он был выбран в каннскую программу «Неделя критики», а на фестивале в Шанхае награжден тремя призами, включая Гран-при.


           Но что любопытно, Быков снял остросоциальное кино про майора полиции, который, случайно сбив насмерть мальчика, поначалу идет на компромисс с совестью, а потом решает искупить свою вину. Казалось бы, режиссеру уготовано место в ряду прочих создателей российского «авторского кино». Однако это не так.

- Порой читаешь интервью с каким-нибудь нашим режиссером, а он бодро заявляет, что вырос на «Крепком орешке» и упаси его боже от советского кино. А вы на какое наше кино ориентировались?
- Могу перечислять бесконечно. «В огне брода нет», «Начало». «Мой друг Иван Лапшин», «Они сражались за родину»… В нашем старом кино был корень. Вот будь я на месте женщины и меня спросили, кого ты выбираешь: Ролана Быкова или Данилу Козловского, я бы даже не раздумывал.

- И?
- Если женщина не дура, чаша ее весов склонилась бы в сторону Быкова, а вовсе не Козловского. При этом я очень хорошо отношусь к Даниле, он старается, как может, в рамках предлагаемых ему обстоятельств. Но все равно он уступает Быкову. Тогда мужики были с я..ми. Вот включаю «Они сражались за родину» и смотрю на Буркова, Никулина, Бондарчука, Шукшина, и понимаю: это люди, которым было не все равно, которые действительно любили свою страну.  Идеи товарищей, которые рассуждают о мировом глобальном контексте искусства, культуры и т.д., мне не понятные, на мой взгляд, все это глупости. Я говорю на русском языке, и хочу говорить именно на нем, и хочу быть верным родной культуре, и упаси боже ее смешивать с какой-то другой, глобализировать, унифицировать. 

Если переводить в плоскость кинематографа, то мне непонятно, почему западные тенденции пришли в новую волну российского кино. Таков уж наш менталитет, что мы грубоватые, пошловатые, аляповатые, ироничные, темпераментные, и почему же у нас должен быть еще один вариант длинного, скучного европейского кино? Ну, правда, невозможно снимать про русского человека, который двадцать минут ходит между деревьями, ни о чем. Это смешно и пошло. Вот Балабанов снимал, что называется, по-нашему: в каждом его кадре видно, что он невероятно искренен, что он мучился, страдал, переживал…  

- Почему же наше кино перестало быть эмоциональным?
- Потому что на него оказало влияние поздняя французская «новая волна», с ее заумью, эстетством. Но меня интересует другое – как же так получается, что вот они сидят за столом, выпивают водку, дерутся, матерятся, а кино снимают такое рациональное, «холодное»? Сигарев, Хлебников, Аркус, Бакурадзе, Мамулия – все они интроверты, мизантропы, и все снимают кино «под себя». Это не значит, что они не талантливы, не об этом речь. Но мне неприятна их установка «не опускаться до зрителя». Знаете, в не самой моей любимой книжке, но верно сказано: «Кому много дано, с того много спросится». Они эту истину отвергли. Им гораздо важнее сидеть впятером, вдесятером и рассуждать: «какой же ты классный!», «А ты какой классный, что оценил, что я такой классный!». И что удивительно – ведь не подпрыгивают!

- Не делают – что?
- Это бабушка мне однажды сказала: «Человек, который обманывает, или делает что-то не то, он подпрыгивает». И когда я общаюсь с некоторыми представителям интеллектуальной кинематографической общественности на «Кинотавре» или еще где-нибудь, я смотрю им в глаза и думаю: «Вот сейчас они подпрыгнут!» А они не подпрыгивают, что меня ужасно удивляет.

- Может, они искренне в своем желании «не опускаться до зрителя». Но вот откуда в них этот снобизм? Особенно в Василии Сигареве («Волчок», «Жить». – Ред.), который, как и вы, что называется, из народа.
- Может быть, снобизм это единственный способ выживания в той среде, в которой высшее достижение – принадлежность к элите. Вокруг все гниет, разрушается, распадается, но их волнует только самоощущение – гении они или нет. Ради этого они усложняют конструкцию повествования, сознательно стараются быть нерасшифруемыми.  Все хотят быть Гессе, играющим в бисер. Придя во ВГИК, я был поражен, как же закостенело наше кинематографическое общество, которое постулирует, что надо творить не ради «здесь» и «сейчас», а «на все времена», иначе говоря, стремится к «гениальности». И понятно, что мало кому дано снять тонкое, глубокое кино, настоящее произведение искусства, поэтому все сидят и злобно грызут ногти. И в итоге что получается? Что король-то голый…

- А вам в вечность плюнуть не хочется?
- Нет, конечно, я не претендую на гениальность и не претендую на какое-то откровение в кинематографе. Мне гораздо важнее делать кино, понятное большинству людей, эмоционально цепляющее их, вызывающее какой-то отклик. Не вижу смысла делать кино для себя любимого. Мне хочется, чтобы меня услышали, как услышали зрители, которые смотрели «Они сражались за Родину» и которых забирала не на шутку ключевая сцена: «Солдаты. Родина никогда не забудет ни ваших подвигов, ни ваших страданий. Победа будет за нами». Я за одну эту сцену всех своих интровертных коллег променяю. Потому что им неведома искренность, реальная боль за человека. Потому что они ненастоящие.

Правда, с другой стороны, они меня считают ненастоящим, «не тонким», а «Майора» называют «мыльной оперой». Так что противостояние есть. Причем я бы с удовольствием сел с ними за один стол: «Ребята, ну что во мне не так? С голой задницей на экране не бегаю, матом про вас не выражаюсь!»

- И в самом деле, в чем проблема их неприятия вашего кино?
- Им непонятно мое желание быть услышанным большинством. Я, как и они, делаю остросоциальное кино, но при этом рассказываю истории максимально доступно, экспрессивно, эмоционально. В «Майоре», например, камера разве что на крышу не влезает.И я очень благодарен Алексею Учителю (чья студия «Рок» выступила продюсером картины. – Ред.), который посоветовал мне в финале убрать сцену, в которой один из персонажей философствует на тему развернувшихся событий. Это было лишним – нарушало динамику,  да и вообще приносило какую-то морализаторскую ноту. Пусть зритель сам додумывает…

- Ну и расслабьтесь – зачем вам добрые слова от других режиссеров, если вы работаете на зрителя?
- Нет, все-таки при том, что мне чрезвычайно важно признание простого зрителя, хочется и признания коллег. Может, вся проблема, что мне с самим собой некомфортно. Может, проблема в том, что я вырос в маленьком городке N Рязанской области с родителями деревенского происхождения, имеющими мещанские представления о том, как устроена жизнь, для чего она дана, – у меня дети, жена, соседи уважают, деньги есть, что еще надо?  И вот я вырвался из этой среды, в которой все было понятно, что в 70-е, что в 90-е, что в 2000-е годы. Система координат была вполне очевидна. К тому же размышления над вопросами бытия не приносят счастья, как известно по Екклезиасту: ктоумножает познания, умножает скорбь…

- У вас комплекс Мартина Идена (герой романа Джека Лондона, который всячески старается попасть в высшее общество и жестоко разочаровывается).
- Точно. А в итоге получается, что я не там, и не там. Признаюсь, у меня как у человека, выросшего в глубинке, глядя на страну, лежащую в руинах, иногда возникает мысль: «Быков, епрст! Чем ты занимаешься? Ты должен бросить свою профессию, и идти…»

- В народ? Просвещать?
- Не просвещать, а брать людей за шкирку и трясти их как грушу: «Ты не смеешь делать что-то дурное в нашей стране!»

- Так, наверное, то же самое можно делать, не вытряхивая душу из людей в буквальном смысле, а посредством кино.
- Ну да, вот я сейчас как раз начну в Серпухове снимать картину про ЖКХ, опять это будет жесткая, стремительно разворачивающаяся история (действие обеих предыдущих картин Быкова, «Жить» (не путать с одноименной картиной Сигарева) и «Майор» происходит в течение одного дня – прим. ред.). Однажды ночью бригадир-сантехник выезжает на вызов в общежитие и понимает, что дом вот-вот рухнет и погребет под собой 800 человек. Он делает все, чтобы спасти людей. А межу тем мэрия глуха к его воззваниям, потому что бюджет распилен…

- Ну само собой. Кто победил?
- Победил бригадир. Опять же, мы хотим сделать эту картину, чтобы поплясать на костях: «ах, как у нас все безнадежно», а, напротив, дать зрителю надежду: вот есть мужики, который способен на поступки. А вообще, посыл фильма: делай, что должен, и будь что будет.

- Из грехов какой вам сегодня кажется самым страшным? 
 - Ложь, конечно.

- Не убийство?
- Нет, убить, особенно в мужской философии, – это дозволенное, тем более когда речь идет о защите близких. А вот ложь, вранье…

-  А как же насчет лжи «во спасение»? Вот Лука из горьковского «На дне» говорит: «чего тебе правда больно нужна, она, правда-то, может, обух для тебя...»
- Я, кстати, играл в этой пьесе Ваську Пепла, и как мой герой, никогда не был сторонником вот этих сентенций. Я и «Майора» снял о том, что нельзя врать – ни другим, ни себе самого, нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах. А единожды солгав – получай по заслугам. Майор дал слабину – растерявшись, он позволил своим друзьям-коллегам начать его отмазывать от ответственности за невольное, но все же убийство. Потом он пытается исправить ситуацию, но обратно уже не повернешь, и своими поступками он только множит количество жертв.  Надо отвечать за свои поступки, свои решения, свои слова. А у нас сейчас такая ситуация, когда не хватает волевых, жестких мужчин, способных держать себя в руках и адекватно оценивать ситуацию. Куда проще поддаться рефлексии, эмоциям.

Или вот еще одно из проявлений лжи, против которой я выступаю – пресловутая политкорректность. Человек так устроен, что он не может быть толерантным по определению. Причем толерантность это не просто ложь, это еще и трусость, которая в конце концов, приводит к тому, что мы предаем основы, которые закладывались столетиями. Согласитесь, ненормально, когда тебе в Париже говорят: «О, только не ходите на Монмартр, там алжирцы заправляют!» Так что, как мы видим, мультикультурный проект в Европе провалился с оглушительным треском.

Но с другой стороны, что есть ложь, что есть правда, что есть компромиссы? Я недавно прочел пьесу «Антигона» Жана Ануя, жесткую, циничную (пьеса Ануя про то, как человек во власти становится рабом толпы. –  Ред.) И я задумался о тех людях, кто на самой вершине власти, о тех чудовищных компромиссах, жертвах, на которые им приходится идти, чтобы удержать в руках такое разрозненное, распадающееся государство, как Россия? А как же, казалось бы, хрестоматийное – «слезинка ребенка»? Но ведь по большому счету, это все умозрительно. Сколько было слезинок, слез, рек, морей слез – напрасны ли они были, или нет? Нет, в такие вещи даже страшно всерьез погружаться.

Досье

Юрий Быков, родился 15 августа 1981 года в Новомичуринске Рязанской области. В 2005 окончил актерский факультет ВГИКа (мастерская В. Грамматикова). Служил в Театре Луны, МХАТе им. М. Горького, Театре Российской армии. Ради карьеры кинорежиссера оставил театр. В 2005–2009 гг. снимал рекламные и короткометражные фильмы. В 2009 году на фестивале «Кинотавр» его короткометражка «Начальник» была отмечена призом. В 2010 году Быкову присудили приз «Дебют» на фестивале «Золотой Феникс» за полнометражный фильм «Жить». Второй фильм Быкова «Майор» получил Гран-при 16-го МКФ в Шанхае.                

Елена БОБРОВА











Lentainform