16+

«Я боюсь, что Навальный нужен Кремлю как новый Зюганов»

03/10/2013

«Я боюсь, что Навальный нужен Кремлю как новый Зюганов»

33-летний Олег Кашин - возможно, самый спорный политический журналист страны. Нападение на него осенью 2010 года так и осталось нераскрытым. Президент Медведев после того нападения предлагал ввести отдельную статью за нападение на журналистов, но так и не ввел.


             Хотя Кашин живет за границей, он не только в курсе российских политических событий, но и активно принимает в них участие. Наступает ли в России новая политическая весна – об этом с Олегом КАШИНЫМ говорил «Город 812».

- То, что происходит сейчас, это реакция или, наоборот, – начало оттепели? С одной стороны, Болотное дело и антигейские законы. С другой – выборы в Москве и Екатеринбурге. В вашей голове это совмещается?
- Ну, очевидно, что новые правила формируются, но я бы воздержался от таких сильных слов – «реакция», «перестройка», «оттепель». Меняются все-таки более незначительные вещи – риторика, имена публичных спикеров и прочее, в остальном же власть остается в руках примерно тех же людей, которые силой захватили ее осенью 1993 года и, вероятно, не отдадут никогда. Но что касается внешних проявлений – да, разумеется, здесь изменилось почти все.

За внешние проявления отвечает в Кремле Вячеслав Володин, до него за это отвечал Сурков, и я не разделяю всеобщего убеждения, что Сурков был умный и тонкий, а Володин – прямолинейный и дуболомный. По-моему, все как раз наоборот, у Володина, в отличие от необразованного и сформировавшегося в пелевинские времена Суркова, есть опыт даже преподавания в Высшей партийной школе во времена КПСС, Володин в девяностые избирался одномандатником в Госдуму с какими-то совсем фантастическими процентами – разумеется, он более тонкий и хитрый политик, и «володинщина» – это, конечно, несопоставимо более циничный и несопоставимо более эффективный с точки зрения интересов Кремля политический стиль. Собственно, его мы и наблюдаем – и когда Госдума принимает безумные законы, и когда Ройзмана избирают мэром. Но это не вопрос истории, не вопрос серьезных и настоящих перемен – речь идет только о том, что Кремль меняет внешнюю линию поведения.

- Каков тогда был смысл в выборах Москвы с кандидатом Навальным? Это была оценка протестного потенциала?
- Чего я действительно боюсь – того, что Навальный нужен Кремлю как новый Зюганов, то есть как человек, который всегда претендует на победу, но никогда ее не добивается. При этом, относясь к Навальному с огромной нежностью, я пока не вижу ничего, что позволяло бы думать, что он согласен с этой игрой и действительно хочет быть надежным и предсказуемым спарринг-партнером для Путина. Но факт остается фактом – к нынешнему состоянию оппозиционного политика номер один Навального привел Кремль, Кремль делал это почти открыто и местами достаточно грубо. Выводы делать, я думаю, рано, но иметь это обстоятельство в виду нужно обязательно, ну и, по крайней мере, экзальтированности надо избегать.

- И какой, на ваш взгляд, главный итог прошедших выборов?
– Да ничего не надо думать. Вообще самое главное в российской политике сейчас – это то, что в тюрьме по Болотному делу сидят ни в чем не виноватые люди. Надо постоянно думать о них и к любой политической новости относиться именно так – как эта новость скажется на судьбе заложников Болотной площади.

- Протесты в России почти сошли на нет, Координационный совет оппозиции, в который и вы тоже избирались, как-то тихо умер, а на Валдайский клуб ездят недавние ораторы Болотной. Это естественный процесс?
- На Валдайский клуб ездят не «ораторы Болотной», а те представители номенклатуры, которым по какой-то причине два года назад показалось важным показать себя Путину как оппозиционеров и чего-то в связи с этим для себя добиться. На Валдае не было ни одного неожиданного лица, это были именно те люди, которых Болотная всегда громче всего освистывала, так что тут никаких сенсаций я не вижу. Что касается Координационного совета – я бы не стал недооценивать его роль, по крайней мере, лидерам несочетаемых политических групп в течение года было где между собой пообщаться, а я знаю, что, например, для националистов это действительно важно – это, кстати, вообще парадокс нынешней российской политики, что в оппозиции именно националисты, такие, прежде всего, как Константин Крылов и Владимир Тор, оказались самыми терпимыми к оппонентам, самыми договороспособными и самыми демократическими политиками.

Надеюсь, за этот год либеральная часть КС что-нибудь могла у них перенять, чему-нибудь научиться. А почему КС оказался нежизнеспособен – видимо, сами не хотели. Когда люди делают то, чего они на самом деле не хотят, ничего обычно не получается. О себе могу сказать, что я не жалею о своем участии в этом органе – я обещал избирателям обращать их внимание на то, что что-то в КС пойдет не так, и, в общем, обещание сдержал.

- Сначала во время протестов многие опасались, что протест полевеет, а сейчас видно, что все больше внимания привлекают националисты? В основном благодаря силам одного «Спутника и погрома», но все же тенденция есть.
- Я очень горжусь своей ролью в превращении «Спутника и погрома» в «непозорный» ресурс для чтения и обсуждения. Двадцать лет потребовалось постсоветским людям, чтобы понять, что между словами «национализм» и «фашизм» нет знака равенства и что цивилизованное политическое поле невозможно без участия в нем националистов. Пока, к сожалению, о восточноевропейском соотношении сил в российской политике остается только мечтать, но, как мне кажется, перелом уже произошел.

- Могли бы вы кратко описать весь этот период с зимы 2011 года и до текущего момента? На что похоже?
- В какой-то мере это похоже на период 2003 – 2007, когда маргинальные акции оппозиционеров вдруг конвертировались в многотысячные марши несогласных, потом всем показалось, что началась реакция, а потом президентом назначили Медведева, и все стали ждать оттепели. К этому можно было бы отнестись с иронией, но еще раз хочу напомнить, что единственным осязаемым итогом этого периода оказалось полтора десятка ни в чем не виноватых людей, сидящих в тюрьме по Болотному делу.

- Вы видите проблему в том, что у протеста сейчас фактически только один лидер – Алексей Навальный? Верите, что у него есть большое политическое будущее?
- У него уже есть большое политическое настоящее. Проблемы в том, что лидер именно он, не вижу совершенно – я был на его митинге в Сокольниках, и мне очень понравилось видеть первый митинг, на трибуне которого нет тех людей, в сторону которых хотелось плеваться на Болотной.

- Но перемены в российском обществе за последние несколько лет все-таки произошли. И какая главная?
- Социальные сети – самая главная перемена и вообще самое главное, что случилось с российским обществом за эти годы. В перспективе я ничего сопоставимого по мощности перемен не вижу, но футуролог я, прямо скажем, плохой.

- Как думаете, закручивание гаек властью (Болотное дело, гомофобные законы и пр.) наносит ей репутационный ущерб в глазах обычных людей? Или, напротив, лишь укрепляет ее позиции?
- Ну, вот вы спрашиваете меня, будто я социолог. Сколько я ездил по России, все наблюдения сводятся к тому, что люди относятся к Путину так же, как пятнадцать лет назад они относились к Ельцину, а тридцать лет назад – к Брежневу. Матерят, но не представляют ситуации, при которой он куда-нибудь денется. Те политические события, которые можно перечислить, – это, мне кажется, «повестка дня» для пользователей социальных сетей и только для них, даже, к сожалению, Болотное дело. Болотное дело не интересует никого за пределами нескольких тысяч людей, большую часть из которых я знаю лично.

- Если футуролог вы, как сами сказали, не очень хороший, тогда спрошу как аналитика: можете назвать главные ошибки власти, оппозиции и, скажем так, общественности?
- Чтобы понимать, что было ошибкой, а что нет, нужно знать, чего в действительности хотят те люди, о поступках которых мы говорим. Если Борис Немцов хотел прийти к власти, то, очевидно, его желание не сбылось. А если он хотел быть именно оппозиционным функционером, занимающим место вечной «либеральной альтернативы» – наверное, он добился того, чего хотел. Если Кремль хотел уничтожить Навального как политика, наверное, Кремлю с этим планом явно не повезло. Если Кремль хотел сделать из Навального большого политика (зачем-то) – значит, все удалось. Всегда надо знать, чего люди хотят на самом деле.

- Собянин назначил своим представителем в Совете Федераций Долгих. Как думаете, это такой привет ностальгирующим пенсионерам или бывшие партфункционеры еще что-то реально значат в российской политике?
- Мне приятнее (интереснее) думать, что Долгих, которому почти 90 лет и который в равной мере был влиятелен и в 1974 году, и сейчас, – это представитель какой-нибудь международной мафии, не утратившей своего положения в России даже после смены коммунистической власти на нынешнюю. Реально такая невероятно загадочная фигура с невероятно туманной ранней биографией (мы ведь даже не знаем точно, где он родился и учился и что делал во время войны). То есть давайте представим, что это не Собянин назначил его сенатором, а он сам назначил Собянина мэром. Но, скорее всего, все более уныло и неинтересно, просто есть в мэрии список лояльных «общественников», и Долгих в нем с лужковских времен болтается, и все. То есть назначение его сенатором – это в лучшем случае такое объявление: «Это место продается, а пока мы не нашли покупателя, пусть дедушка посидит».

- Уже скоро три года исполнится с того момента, как на вас напали. Надежды на поимку преступников уже нет?
- Надежда на поимку преступников останется у меня, наверное, и через пятьдесят три года, но, как вы понимаете, эта формула подразумевает не только надежду, но и то, что и через 53 года никто никого не поймает. Да, у меня есть достаточно четкое ощущение, что никто никого ловить уже не хочет, а имена тех людей, которых я склонен считать причастными к преступлению, я встречаю в новостях совсем не в криминальных разделах.

- Ваш отъезд из России связан с какими-то угрозами и конфликтами?
- Нет, ничего интересного. Просто у меня в Москве нет и не предвидится постоянной работы, поэтому я могу не находиться в Москве.

- И не жалеете, что ввязались в это все: в КС, в протестную деятельность? Не вините себя в том, что в итоге вам пришлось расстаться с «Коммерсантом»?
- Расставание с любимым изданием никак не связано ни с КС, ни с участием в протестной деятельности, поэтому тут-то точно ни о чем не жалею.

- Вы теперь смотрите на ситуацию в России из-за границы. Не произошло ли в результате переоценки взглядов?
- Скорее нет, обстановка – это прежде всего круг общения, а он у меня на сто процентов остался прежним. Другое дело, что проводя значительную часть времени в Европе, я снова и снова убеждаюсь в том, что европейские люди ничем не отличаются от русских и все разговоры на тему того, что мы сами заслужили себе такое государство, как у нас, – это циничная спекуляция. На самом деле русские – белый европейский христианский народ, заслуживающий гораздо большего, чем то, что ему навязывает существующее ныне российское государство.

- Год назад, когда был оглашен приговор участницам Pussy Riot, это вызвало в Европе и не только волну поддержки. А сейчас в Европе еще об этом помнят?
- Вы меня спрашиваете так, будто я эксперт по Европе, а я по ней не эксперт и читаю те же газеты, что и вы. А как европеец, смайлик, могу сказать, что Pussy Riot – это, безусловно, самое интересное, что было в русской культуре последних лет, а Надежда Толоконникова, Мария Алехина и Екатерина Самуцевич – наши великие современники, и это уже свершившийся факт, так что волноваться по поводу того, кто и где о них забыл, не стоит совершенно, они уже в истории.

- Если бы вы сейчас имели возможность обратиться ко всем жителям России сразу, то что бы вы им сказали?
- Ну, я обращаюсь к ним ко всем по нескольку десятков раз в день у себя в твиттере, поэтому сейчас мне точно сказать нечего, извините.               

Егор СЕННИКОВ








Lentainform