16+

Lentainform

«А вообще нужен ли Петербургу памятник Цою? Я не уверен...»

31/10/2013

«А вообще нужен ли Петербургу памятник Цою? Я не уверен...»

29 октября петербургскому скульптору Григорию Ястребенецкому, действительному члену Российской Академии художеств, исполнилось 90 лет. Если вы подумали, что это ветхий старец, то ошиблись: он водит машину, руководит творческой мастерской в Академии, активно продвигает работы своих учеников, работает сам.


              В его мастерской в Доме художника на Песочной набережной мы и встретились. «Приходите к двенадцати, – сказал мне скульптор. – С утра я часа два поработаю, а потом поговорим».

– Раз круглая дата, то давайте начнем с биографического вопроса: как вы стали скульптором? Это с детства планировалось?
– В детстве я много рисовал, и меня в 1930 году, когда мне было лет семь, отдали учиться к какой-то художнице, которая оказалась абстракционисткой. И я у нее занимался живописью, а потом как-то она мне дала кусочек пластилина, и я вылепил собачку. Это была первая моя творческая работа. А потом я поступил в художественную студию к Эберлингу Альфреду Рудольфовичу, это был еще дореволюционный знаменитый художник, а в 1937 году нашу студию перевели во Дворец пионеров, который как раз открылся. И я там оказался сначала в студии живописи. И когда руководитель говорил мне: «А чего ты небо красишь красным цветом, оно же голубое», я отвечал: «Я так вижу». Я же учился у абстракционистки.

– Ну, в 1937 году небо и должно было быть кроваво-красного цвета…
– Значит, я правильно понял (смеется). Там была студия скульптуры, где я занимался параллельно, мне очень нравилось. А потом из этой студии перед самой войной, в 1939 – 1940-м году, я поступил в среднюю художественную школу Академии художеств, не бросая обычную школу, потому что я не представлял, что я могу быть скульптором в будущем. И эту школу я закончил, потом сразу попал на фронт. А после окончания войны я оказался в штабе артиллерии фронта, чего-то я там чертил, у меня было свободное время, и я поступил в единственный институт, который в Ленинграде тогда имел заочное отделение, – это был юридический. Других не было институтов с заочным отделением, все были в эвакуации. А мог учиться только на заочном, я же в армии еще был, и я поступил в юридический. А потом вернулась Академия из эвакуации, я сначала хотел поступить на архитектурный факультет, но потом все же пошел на скульптурный факультет Института живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина. Нас поступило 22 человека, обычно принимали 8. Всю войну не было приема, а тут приняли всех.

– И кто был у вас мэтр?
– На первом курсе – профессор Синайский… На третьем курсе, когда надо было выбирать мастерскую, мы все вместе – у нас был дружный курс – решили идти к Синайскому. Всех нас не взяли, и мы пошли к Пинчуку. В целом я учился у одиннадцати педагогов за шесть лет учебы  в институте.

– Личность педагога имеет значение?
– Конечно. То, чему учил Пинчук, было тоже полезно, потому что он учил доделывать, складки лепить – делать то, чем мы не занимались, когда учились у Синайского. У него была школа Матвеева (вначале Синайский работал в мастерской А. Т. Матвеева ассистентом. – М. З.): надо было поставить фигуру, красиво, пластично. А у Пинчука научились доделывать все как следует, чтобы было похоже на настоящее. В период борьбы с космополитами всех «не той» национальности выгнали из института, в том числе Синайского и Пинчука, и вместо Пинчука к нам пришел белорус Керзин. Нам он казался старым-старым (в 1951 г. М. А. Керзину было 68 лет. – М. З.), работ известных у него не было, мы относились к нему несерьезно. Потом, после окончания института, мы с ним встречались, он был очень интересный человек, очень много знал… Но как скульптур, как педагог – никакой.

– Всё говорят: Матвеев, Матвеев… А в чем специфика Матвеева?
– Он искал красоту в человеческом теле и умел поставить красиво фигуру, и умел обобщить, не вдаваясь в какие-то подробности, убрать детали, которые существенной роли не играли. Все его вещи – это красивые вещи. Пинчук был добрый человек, хороший человек и многому нас научил, но для него не важна была красота, не важна была пластика, как стоит фигура – красиво, некрасиво, – важна была сделанность. Чтобы пуговицы тоже были точно вылеплены.

– Закончили институт и стали скульптором…
– Да, стал скульптором. Моего товарища Лешу Далиненко, с которым мы вместе учились еще во Дворце пионеров, к себе в мастерскую пригласил Пинчук – просто работать и помогать ему. И мы вместе с ним...

– Лепить вместо него, а он потом свою фамилию поставит?
– Нет-нет, это теперешние так делают, не буду называть фамилии. Вы знаете, кого я имею в виду. Мы работали вместе с ним. Какую-то здоровую фигуру сделали дурацкую – «Отстоим мир», четырехметровая фигура с голубем. Вылепили довольно красиво: наверху был голубь, а другой рукой фигура отстраняла орла, который должен был съесть голубя. Закончили, а потом пришли в мастерскую, и Пинчук извиняющимся голосом сказал: «Вы знаете, я все испортил, я решил все сделать гладко и красиво, а теперь я вижу, что было лучше». Он сам понимал, что не все делает хорошо, что его соцреализм не всегда годится. Мы там проработали какое-то время.

– Вы автор 27 памятников Ленину, из них 10 стояло в Ленинграде. Общение с Пинчуком даром не прошло. Это была работа для заработка или творческий интерес какой-то все же в этом был?
– В те годы не было такого скульптора, который не лепил бы Ленина. Не спрашивали друг у друга, кого ты лепишь, спрашивали, для какого города. Все делали Ленина. Это были заказы, которые помогали жить, хотя они не очень выгодные были. Надо было из гонорара оплачивать мастерскую, материал, форматора. Для того, чтобы заниматься творчеством и делать какие-то свои вещи, надо было материальную поддержку иметь. Хотя работать над памятником Ленину для Дрездена было интересно, они попросили сделать что-то нестандартное. Были сотни эскизов. Вот это единственный раз была творческая работа. В Чебоксары я предложил проект памятника Ленину с фигурой, идущей вниз по лестнице. Когда мы привезли проект туда, на заседание к большому начальству, председатель сказал: «Ну что это такое, так не бывает, Ленин должен стоять и вот так держать руку». И министр культуры их, очень славный парень, режиссер по образованию, отстоял Ленина на кубике. В итоге Ленин шагает непонятно куда с кубика, в пропасть.

– Какую задачу вы ставите перед собой, когда начинаете работу?
– Если делается портрет и речь идет о сходстве… Похожим сделать – это не самое главное, для меня во всяком случае это просто. Главное – найти характеристику этого человека не просто внешнюю. Вот, допустим, Темирканов. С ним было интересно работать. Он сказал: «Только не делайте меня Нарциссом». То есть он вмешивался в самое существо.  Некоторые говорят: щечки сделайте поменьше… А Темирканов – нет, он по существу.

– Вот этот жест, который зафиксирован в полуфигуре Темирканова, это реальный жест?
– В принципе, да, жест не сфотографирован, но он именно так дирижирует.

– И вот у него голова поднята и глаза закрыты…
– Да. Причем вторую руку я не делал. У полуфигуры только одна рука. Меня спрашивали, почему я сделал дирижера с одной рукой. А вторая рука мне все время мешала. (В итоге получился портрет классического Нарцисса, в котором вдохновение сплелось с самолюбованием. – М. З.)

– Когда я работал над книгой «Бронзовый век», я спросил двух скульпторов 1929 года рождения – В. Новикова и А. Дегтярева – про золотой век. Новиков сказал: 1955 – 1990, Дегтярев: с правления Хрущева и до перестройки.
– Золотой век был, действительно, до перестройки. Если какой-нибудь художник не получал в течение года заказов, устраивали в Союзе художников скандал. Из обкома партии меня вызывали, я был замом председателя правления СХ, и говорили: что это за безобразие, почему такой-то, даже бездарный художник, не получил заказа? Тогда все получали заказы. Были заказы министерства культуры, Художественного фонда, Союза художников. Это три организации, которые заказывали работы, они оплачивались, хотя цены были не очень высокие. Строились мастерские… В конце года, когда у предприятия оставались деньги, они приходили в Союз художников. Специально устраивали выставки-продажи. Помню, пришли какие-то двое и говорят: «У нас есть деньги, нам надо купить какую-то картину под бежОвые (так! – М. З.) обои». Эти деньги шли художнику, не Союзу художников.

– Партия, черт ее побери, о художниках заботилась. Но при этом жестко контролировала и процесс, и результат. В клетке жить было удобно. Сейчас клетки нет, но не нужна и скульптура.
– Тогда даже процент от стоимости строительства новых кварталов шел на монументально-декоративное искусство. Сейчас олигархи ни копейки не дают, хотя могли бы дать больше, чем тогда. Гранин мне говорит: чего ты не делаешь маленькие вещи? Ну кому они нужны? Очень дорого стоит, не купит никто. Я бы делал тоже мелкую пластику, я и делаю иногда, но очень дорого стоит отформовать, формовщиков вообще мало осталось.

– И сколько по деньгам получается? Небольшая кабинетная скульптурка Анны Ахматовой… Вы ее сделали. Какова себестоимость отливки, т.е. технической работы без работы скульптора?
– Отлить такую фигурку в гипсе стоит 10 тысяч. А потом в бронзе еще тысяч 30. Т.е. только отливка сама по себе стоит 40 – 50 тысяч. Вот я приятелю делаю бюст. Отливка в гипсе будет стоить тысяч 15. А бронза еще тысяч 40.

– А новые русские к вам не обращаются?
– Нет.

– Мне говорили, что число желающих поступить в Институт живописи, скульптуры и архитектуры на скульптурный факультет снизилось.
– В 2012 году конкурс при приеме был один человек на место, и поэтому взяли всех. В этом году почти два человека на место. В прежние годы было намного больше. Человек 6 – 8 всегда было. При конкурсе один человек на место берут и не очень способных. Иначе надо сокращать преподавателей.

– А тех, которые «не очень способные», как будут учить?
– Не знаю, может, выгонят. Выгнать их ничего не стоит, а педагогов сокращать не будут.

– То есть интерес к этой профессии падает?
– Не интерес. Отсутствие спроса на работу хорошего скульптора. Сейчас работают совершенно непонятные люди, на кладбищах делают какие-то надгробия жуткие... Например, на Серафимовском кладбище. Заказывают люди безвкусные, начисто лишенные представлений о том, что хорошо и что плохо, им все равно, им надо «под бежОвые обои». Настоящих заказов нет. Есть конкурсы. Все ребята, которые работают у меня в творческой мастерской, участвуют во всех конкурсах. А конкурсы безобразно устроены, потому что в основном организуются не государством, а меценатами.

– Вот меценат Жорно объявил конкурс на памятник Цою.
– Да. И, скажем, за памятник Цою, который делает мой парень (Матвей Макушкин, обучается в творческой мастерской, которой руководит Ястребенецкий. – М. З.), выигравший конкурс, гонорар положен сто тысяч. Такие маленькие деньги за четырехметровую фигуру, к тому же памятник они делают вдвоем (в августе 2012 г. Митюрев добавил к Макушкину Алексея Ничепорука. – М. З.). Дают гроши за работу.

– А вы уверены, что вообще нужен памятник Цою?
– Я не уверен. Лучше Чайковскому, Шаляпину.

– Блоку.
– А Блоку прекрасный есть проект Ротанова. Я уж водил к нему и Гранина, Гранин помогал продвинуть… И ничего не делается. Памятника нет.

– То есть городская власть в Блоке не нуждается?
– Нет-нет. Вот сейчас поставили памятник Аникушину. Вы знаете об этом?

– Кто, что и где?
– Ученик, который только что закончил учебу у меня, Николай Краюхин, делал диплом, мне работа очень понравилась: такое впечатление, что вылеплено с натуры. Я Краюхина взял в творческую мастерскую. Я же отбираю лучших. Он за три года сделал очень хорошую фигуру Аникушина, сидящую на тумбе. Он даже брал у Нины, у дочки Аникушина, вещи, в которых Аникушин работал. Очень тщательно изучал весь материал, связанный с Аникушиным. Я его уже выдвинул, он получит золотую медаль Академии художеств.

Фигура двухметровая, небольшая. Я показал Церетели. Церетели так понравилось, что он сказал: «Я за свой счет отолью в бронзе». И хотел еще заказать вторую фигуру, чтобы у себя в Академии поставить в Москве. Хотел поставить там памятники Аникушину, Угарову, Моисеенко, Мыльникову. Москвичи устроили скандал, почему одни ленинградцы, в общем, все это лопнуло. Но для этой фигуры Михайловский (ректор Института живописи, скульптуры и архитектуры. – М. З.) дал деньги на камень. Вырубили камень. Гранит. Городу ничего уже не стоит, только нужен фундамент. Я нашел того, кто даст деньги на фундамент. Хотели сначала поставить в саду Академии, сказали: нет, нельзя, это федеральная земля.

– Это там, куда Горевой своего Клодта незаконно воткнул? Он был долго в коробе…
– Да, потом Матвиенко разрешила. Аникушина туда ставить категорически запретили, а я не хотел, чтобы это было неофициально. Ну его к черту, опять коробкой закроют. Потом есть сквер Аникушина на Каменноостровском проспекте, где танцующие девочки, но сказали, что там муниципальная земля, нельзя. И предложили поставить около музея «Мастерская Аникушина» в Вяземском переулке, дом 8. Памятник уже стоит с конца сентября. Хотя сообщений не было. Получили разрешение КГИОПа, нашего Градостроительного совета, но не получили к тому моменту разрешения Общественного совета. Шесть организаций должны дать согласие. Этот совет утвердил, теперь должно быть решение правительства.

– То есть это сидящая бронзовая фигура высотой 2 метра, гранитный пьедестал.
– Да, архитектор Бухаев. Я его не приглашал, он пришел сам. Сделал хорошо, он талантливый человек. Немножко памятник мелковат, воздух съедает. Полторы натуры было бы в самый раз.

– А тут 1, 25 натуральной величины?
– Да, наверное, так. И вот я позвонил в комитет по культуре, говорю: давайте 2 октября, в день рождения Аникушина, открытие устроим. Можно в этот день? Я позову Церетели, он деньги давал… Мне говорят: можете междусобойчик устроить, но без решения правительства мы не можем пригласить никого. Теперь открывать будут к юбилею города.

– Вы реалист. Вы не обижаетесь на такое наименование?
– Нет, я не обижаюсь.

– А вам не кажется, что памятники фигуративные себя исчерпали? Очень получается однообразно и уныло. Вот перечислю: памятник Каподистрии Клыкова…
– Ужасный, мы его не хотели принимать.

– Я знаю. Все проголосовали против, после чего Олег Харченко памятник поставил. Потом Багратион Неймана–Аннанурова, Нахимов работы Григория Лукьянова…
– Тоже, между прочим, делал Нейман вместе с ним.

– Нейман, как Бухаев, – везде. Потом памятник Николаю II с женой работы московского скульптора Переяславца.
– Там Бухаев тоже делал пьедестал. Я памятника не видел.

– Наконец, памятник «Детям войны» на проспекте Непокоренных, скульптор Шплет. Глядя на этот ряд, приходишь к выводу, что лучше абстрактные работы, чем это однообразие, доступное всем бездарям.
– Я реалист действительно, и те памятники, которые я делал, почти все фигуративные. Но, например, памятник нашим солдатам, погибшим в концентрационном лагере, он фигуративный, но с заметным обобщением фигур, которое уместно для этого случая. Кроме Ленина у меня, например, «просто стоящих» фигур нет.

– А в творческой мастерской у вас там все фигуративисты, там нет абстракционистов?
– Те, кто заканчивают институт, заканчивают его как реалисты, получившие хорошую школу. Я говорю ребятам: вы можете делать, что хотите потом, обладая школой. У меня в творческой мастерской – после окончания института – одна девочка делала абсолютно условные вещи. Другая девочка, Мария Третьякова, сделала очень хороший памятник, не кондово фигуративный, достаточно обобщенный, – в Красном Селе, детям-узникам фашистских концлагерей. Я ее выдвинул, она получила серебряную медаль Академии художеств. Нужна реалистическая школа, а дальше можно делать все, что угодно. Видно, когда человек намалевал, ничего не умея, потому что не имеет школы, и видно, когда профессионал. Возьмите Кандинского, обожаю этого художника. Его живопись абсолютно абстрактная, но видно, что это профессионал, который умеет все. Или работы Каминкера на Б. Московской улице – прекрасные работы. Я помню его дипломную работу в Мухинском училище – кукольный театр. Кстати, в Мухе дипломные работы бывают абстрактные, там это поддерживают. Но они получают хорошую школу, а диплом могут делать и абстрактным. То, чего нет в Академии.

– Таким образом, получается, что вы профессиональных скульпторов готовите, но готовите их в никуда. Вы мне напоминаете профессора Хиггинса, который обучил, а дальше?..
– Я пытаюсь. Вот, например, девочка, которая у меня училась, кончила вместе с Машей Третьяковой, сделала для Италии очень интересную конную композицию: арка и лошади скачут. Я просил Феликса Романовского сделать проект архитектурный. Памятник будет делать в Италии, сейчас там деньги собирает. Игорь Фролов сделал хороший памятник Александру Володину. Хорошая фигура, хорошая композиция – Володин, сидящий на скамейке. Никак не могут собрать деньги, чтобы его поставить. А потом будут проблемы с утверждением места. Хотели поставить в садике на Большой Пушкарской перед домом, где он жил. Макушкин делает Цоя. Сейчас я взял одного очень талантливого скульптора, который сделал фигуры Кирилла и Мефодия. Я договариваюсь, что эти фигуры поставят в Гуманитарном университете у Запесоцкого. Я там место нашел хорошее – внутри, в помещении. Одну девочку я устроил преподавать. Жалко мне ребят… Я нашел одного мецената, который очень любит искусство, и он у них приобретает небольшие работы. У него уже дома их ставить некуда.

Перспективы очень слабые. Если говорить обо мне, то мне уже наплевать. А ребята что будут делать, я не знаю. Главное, у них мастерских нет.

– Есть в скульптурном мире одиозные фамилии: Таратынов и Церетели. О них что-то сказать можете?
– Таратынова лично не знаю, знаю его работы. Это временные вещи, это не та скульптура, которая может стоять постоянно. Я видел его «Ночной дозор» в Амстердаме, который стоял в сквере и который убрали оттуда.

– Но у станции метро «Горьковская» муляжи от Таратынова поставили постоянно.
– А мне кажется, что это временная работа. Это не вечное искусство, которое может стоять всегда. Они забавные, и я ничего не имею против, если это ставят на какое-то время.

– А Церетели?
– А Церетели – очень талантливый человек. Его ругают, как угодно, а у него очень хорошие живописные работы. Потом он человек, который столько сделал для Академии художеств… Я знал всех президентов, начиная с первого, Александра Михайловича Герасимова, и всех последующих, а два последних, Угаров и Коля Пономарев, – это просто были мои друзья. Так вот Церетели сделал больше для Академии художеств, чем все остальные вместе взятые. И реставрация…

– А библиотеку Академии художеств столько лет, более десяти, открыть не могут.
– Не могут открыть, но это не его вина. Он широкий человек, он приезжал сюда в Институт Репина и студентам первого курса из своих денег давал по тысяче рублей просто так. Широкий человек.

– Широкий-то широкий, а взял и сунул своего дурацкого Шувалова в круглый двор Академии. И жуткого Петра на улицу Нахимова внедрил.
– Я про скульптуру его ничего не говорю. Отношусь к нему с уважением и симпатией, потому что он талантливый человек и много добрых дел сделал.

– Понимаю: он начальник Академии, в которой вы работаете. Поэтому или хорошо, или ничего, как выразился о мертвых Хилон, один из семи мудрецов древности.

Досье

Ястребенецкий создал более 50 памятников, установленных в России, Германии, Узбекистане, Казахстане, около 30 мемориальных досок, более 60 надгробий. Памятники работы Ястребенецкого, посвященные Великой Отечественной войне, участником которой он был, установлены в Пензе, Мурманске, Караганде, городах Вятские Поляны и Тара. Среди других монументальных работ – памятники Димитру Благоеву, Адаму Мицкевичу, Галине Старовойтовой в Санкт-Петербурге, Антону Рубинштейну в Петергофе, канцлерам Конраду Аденауэру и Вилли Брандту в городе Гревенбройх (Германия), советским воинам, погибшим в концентрационном лагере под Гамбургом (Германия).

Героями произведений Ястребенецкого стали около 260 художников, артистов, писателей, композиторов, государственных и политических деятелей. Ястребенецкий – автор мемориальных досок многим выдающимся деятелям прошлого и современности. Произведения скульптора находятся в 38 российских музеях: в Государственной Третьяковской галерее, в Русском музее, в собраниях Министерства культуры, Союза художников, Российской академии художеств, а также в музеях Бонна, Берлина, Дюссельдорфа, Дрездена, частных собраниях России, Германии, Великобритании, Финляндии, Швеции, США.               

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ