16+

Стоит ли идти на «Ю» в Небольшой драматический театр Льва Эренбурга

13/02/2014

Стоит ли идти на «Ю» в Небольшой драматический театр Льва Эренбурга

Лет пятнадцать назад, когда пьеса Ольги Мухиной только появилась, персонажи ее казались «то ли москвичами, то ли марсианами», а сам текст – прелестным импрессионистским щебетом, разглядеть фабулу в котором было решительно невозможно. Какой-то абстрактный Степан Иванович, какая-то Пирогова, Сестра, Муж Сестры и так далее.


          Никаких характеристик (разве что «он похож на героя»), ничего определенного, все клянутся в любви к Москве, кто-то в кого-то влюблен, кто-то другой кого-то ревнует, пару раз упомянуты выстрелы, а также красивые женщины, летающие по воздуху шпроты, война и пропавшие оранжевые чашки. Текст, впрочем, и впрямь превосходный. «Шел по улице и думал, что сейчас умру, если не выпью. – Так выпили? – Пришлось, чтобы не умереть».

А все почему? От переизбытка чувств. И мысли о смерти, и необходимость немедленно выпить – все от них. Герои пьесы Мухиной существуют, ежеминутно захлебываясь от странного восторга. Объяснить их поэтическую экзальтацию – это уже дело режиссера, оправдать ее – дело актеров.

Когда стало известно, что Лев Эренбург ставит у себя в НДТ «Ю», выбор пьесы показался удивительным: нежный мухинский импрессионизм с густым эренбурговским натурализмом сочетались мало. Однако премьера дала исчерпывающие ответы на все вопросы. Поток сознания дивной барышни (а текст пьесы дает именно такое представление о драматурге) в спектакле Эренбурга оказался грандиозным русским романом. Возможно – многотомным.

Словесного текста стало куда меньше, объем повествования обеспечивается плотностью сценического действия, головокружительной роскошью непрерывной цепочки актерских гэгов, остроумных, точных и волшебно нежных. Лучшие из них вырастают постепенно в балетные номера, гротескные и лирические одновременно (как дивное соло одинокой «старухи», превратившей шлейф из туалетной бумаги в чистую поэзию). «Человечество, – сказано в пьесе, – танцует с незапамятных времен».

Что значит «какой-то Степан Иванович», непонятная Пирогова и непредставимый Дмитрий?! Ничего подобного! Это такие люди. Очень конкретные. Каждый – со своей подробнейшей биографией и историей, связанный с другими персонажами давними родственными, дружескими и прочими связями, тут есть и старые любовники, и давние соперники, и недавние враги, и преданные друзья, и тайные воздыхатели, и ревнивые супруги, и верные жены, и неверные, конечно, тоже. Каждый персонаж вовлечен одновременно в несколько «опасных связей», и так уж выходит, что он (или она), с одной стороны, – кругом виноват, с другой – невинно страдает, а с третьей – не прочь выпить.

Степан Иванович – ветеран войны, человек с выдумкой, заначкой-чекушкой и пистолетом, и от того, как супруга его, Елизавета Сергеевна, терпеливо, последние бабьи силы собрав, смотрит на мужнино пьянство и больной кураж, ясно, что на войне Степан Иванович был героем, ранен был тяжело и погребен заживо, а сама Елизавета Сергеевна служила сестричкой в медсанбате, так и познакомились. А еще до войны, девушкой, она собиралась замуж за соседа нынешнего, Барсукова, да не дождалась его, а он вот вернулся и горюет. Инвалид, здоровья никакого. А первой любви верен и иногда по-соседски заходит – проведать, полюбоваться и укорить исподволь, не без того. Это Елизавета Сергеевна тоже терпит. То, чего Елизавета Сергеевна стерпеть и вынести не в силах, природой еще не придумано.

У Елизаветы Сергеевны есть дочь Аня, в которую мучительно влюблен сын Барсукова Николай, кругом несчастный и очень больной юноша в шапочке-петушке. Аня привела в дом своего жениха, крайне романтичного Дмитрия, по какому случаю и накрыт был стол. Однако Аня с детства влюблена в соседа Андрея, поэта и мечтателя, заплетавшего ей когда-то косички, но у того, разумеется, уже есть жена –  как раз та самая Пирогова, а прекрасная Пирогова тайно любит доктора Севу, мужа Сестры (Аниной старшей сестры). Сева же, в свою очередь, страшно страдает, поскольку Сестра к нему заметно охладела и вообще переключилась на молодых мужчин, и как раз жертвой ее рокового влечения и пал Анин любвеобильный жених Дмитрий.

И вот, спрашивается, как при таких-то страстях, при таком неистовстве любви не быть смертоубийствам?! А ведь это только экспозиция.

Откуда все это известно? В тексте пьесы о местных кровавых драмах сказано совсем немного. «Роман жизни» воспроизведен исключительно средствами театра. Думаешь ведь иной раз – совсем нынешний театр стал банкротом. Ан нет, есть еще средства. Замечательные эренбурговские актеры образуют именно что ансамбль – и дело тут даже не в слаженности: просто о каждом персонаже мы узнаем не столько от него самого, сколько от отношения к нему партнеров.  

«А чего это у вас кухня кровью забрызгана? – Это Сева вчера вены вскрывал!» Квадратных метров-то в московской коммуналке не очень много. Приходится как-то приспосабливаться – потому что и любовное свидание, и семейный скандал, и соседское чаепитие, и неожиданное горькое прозрение (и как следствие – суицид) – все требует пространства. Причем все – одновременно. Ну нету его, пространства, и взять негде. Поэтому одна женщина предполагает, что в ванной – то ли огурцы, то ли белье замочено, другая – что туда каким-то образом можно пристроить хорошее пальто, а место занято – поскольку там, за занавесочкой, римским патрицием со вскрытыми венами как раз богу душу отдает очередной обманутый муж.

Любовь в спектакле – это одновременно и хаос, и гармония. С одной стороны – тут режут вены, падают с крыши, неоднократно пытаются застрелиться или отравиться, а с другой – решительно спешат на помощь, укутывают, обнимают, оплакивают, откачивают. Нет никого, кого бы кто-нибудь да не любил. От этого здесь и гибнут.

Но если случится все-таки жить – то тоже от этого.

Для справки: в феврале «Ю» покажут три раза на малой сцене «Балтийского дома» (своего здания у НДТ нет и не предвидится).         

Лилия Шитенбург





3D графика на заказ







Lentainform