16+

Чем отличается «Робокоп» режиссера Верхувена, от нового «Робокопа» Падильи

20/02/2014

Чем отличается «Робокоп» режиссера Верхувена, от нового «Робокопа» Падильи

Из Большой тройки европейских фестивалей репутация Берлинского, пожалуй, наименее непогрешима. Канны, при всей своей фирменной политизированности, умудряются каким-то чудом блюсти интересы Высокого Искусства, а Венеция ничем, кроме Искусства, и вовсе не интересуется и потому совершает ошибки не чаще, чем любой излишне увлекающийся эстет, то есть нечасто.


        Берлин же в последние лет тридцать не раз и не два заигрывался со всевозможными Важными Идеями (социальной справедливости, политкорректности, исторической правды), ставя их превыше интересов собственно кино. Что зачастую делало его критерии слишком близкими к американским. «Человек дождя», «Во имя отца», «Народ против Ларри Флинта» – все эти лауреаты Золотого медведя органично смотрелись на оскаровских церемониях, но с понятием «европейского фестиваля» сочетались не без труда.
 
Однако долг платежом красен, и американские продюсеры, одна из старейших традиций которых – непрестанно обеспечивать «приток новой крови», переманивая к себе лучших (по их меркам) кинематографистов из других стран, первым делом обращают внимание именно на лауреатов Берлинале. Все это говорится здесь потому, что нынешний широко разрекламированный ремейк «Робокопа» поставлен бразильцем Жозе Падильей, получившим золотую медвежью статуэтку семь лет назад за жесткий фильм о беспросветных полицейских буднях «Элитный отряд». И, похоже, при всей незамысловатости этого хода, Голливуд опять оказался прав.
 
Предыдущий классический образец тоже был сделан недавним (тогда еще) эмигрантом Полом Верхувеном, который по приезде взялся обучать тогдашний Голливуд обаянию дикости основных инстинктов и ледяной необузданности. Фильм за фильмом приезжий голландец твердил: если что-то выглядит, как человек, это еще не значит, что оно человечно. Сочетание внешнего совершенства голливудской звезды (будь то Шерон Стоун или Шварценеггер) с торжеством инстинкта (насилия, сексуальности, жестокой жажды справедливости) – верный знак беды и подмены. И только присутствие этой беды может обеспечить фильму внутреннее напряжение и кассовые сборы. Оказавшись на голливудской фабрике, Верхувен понял: здесь имеет смысл говорить только про машины – машины убийства или машины секса – неважно. И в «Робокопе» рассказал историю про превращение человека в робота и триумф бесчувствия. 
 
Уроки Верхувена Голливуд выучил назубок, и «Робокоп» версии 2014 года был почти обречен на то, чтобы оказаться чистым машинным аттракционом, исполненным, по последней моде, непрекращающегося металлического лязга и электронного пипиканья. Но на то местной фабрике и нужны приезжие, чтобы время от времени менять направление конвейера. Верхувена интересовало, где в человеке кроется робот. Падилью – где в роботе человек. Где между ними граница и каковы условия ее пересечения. Четко расчерченной драматургии оригинала Падилья предпочитает зыбкость балансирования. Давно уже в голливудском боевике ненадежность и неопределимость не играли столь решающей роли. 
 
Для Верхувена коллизия «Робокопа» – в столкновении машинного и человеческого. Падилью же машина как таковая интересует мало. В его робокопе важно не то, что он робот, а то, что его кто-то и зачем-то сделал. Старая-старая история про гомункулуса.
 
Поэтому в нынешнем «Робокопе» так смещены акценты в распределении режиссерского внимания между персонажами. Нет, разумеется, здесь представлен весь набор: и расчетливый злодей, и преданная жена, и верный напарник – в общем, все, что положено по стандарту. А так как подлинный голливудский блокбастер обязан критиковать государственные устои, то тут еще и Сэмюэл Л. Джексон блистает в небольшой роли телеведущего, патриота и подонка, твердящего мантры о «самой великой стране». Однако настоящим главным героем фильма Падильи оказывается не столько сам робокоп, сколько создавший его ученый. Роль лабораторного кудесника, которую голливудский стандарт обычно сводит к небольшому эпизоду «волшебной помощи» (такой специальный человек, который умеет все и потому избавляет сценаристов от мелочевки технических объяснений), здесь принимает на себя весь вес режиссерского замысла. И дело даже не в Гэри Олдмане, он привычно превосходен, – дело именно в том, что интересует Падилью во всей этой истории. 
 
Самые важные сцены фильма – диалоги, которые ведет Олдман с искусственно оживленными останками копа. В конце концов, и основополагающий текст Мэри Шелли назывался «Франкенштейн» – по имени ученого, а не его создания. Таинственная магия науки против таинственнейшей магии человеческой воли – вот истинный конфликт нынешнего «Робокопа», рядом с которым погони, перестрелки, лирика и интриги – лишь предписанный жанром антураж.
 
Фильм Падильи не свободен от недостатков; иные смысловые линии, важные для режиссера, не получают сценарной поддержки вроде сложного хода с «иллюзией свободной воли», который, будучи правильно развит, мог бы вписать «Робокопа» в тематический репертуар классического Кроненберга. Есть здесь, впрочем, и нежданные достоинства: чутко отслеживая перемены в «пропорции» человеческого и машинного в главном герое, Падилья соответственно меняет и стиль повествования. Чем человечнее герой, тем свободнее камера, чем «машиннее» – тем больше кадр тяготеет к стандартной четкости кадра. Однако и недостатки эти, и даже достоинства – лишь частности. 
 
Большая Голливудская Фабрика давно бы уже вышла в тираж, если бы ее старейшая традиция, которую уже пора называть внутренним инстинктом, не предусматривала внутренних противовесов. Фильм Падильи, на самый простой взгляд, – лишь очередной голливудский сюжет о том, как, согласно фразе из самого фильма, «человек преодолевает приоритеты системы». Голливудская система, которая решила бы восхвалять систему, оказалась бы обречена в одночасье. Но все, чем она занимается, – без устали твердит о том, что в противоборстве с человеком система неизбежно проигрывает. И здесь не расхожая мораль, не лесть недалекому зрителю, свято верящему в собственную демократичность; здесь – залог выживания самой гигантской и преуспевающей из существующих ныне систем. Она преуспевает постольку, поскольку твердо, всерьез, искренне убеждена: есть что-то выше ее. Она продолжает жить, поскольку верит не только в себя.                      

Алексей ГУСЕВ











Lentainform