16+

«На прощание Путин тихо, дружески сказал: «Будут проблемы – обращайтесь»

17/06/2014

«На прощание Путин тихо, дружески сказал: «Будут проблемы – обращайтесь»

Сын великого советского футболиста Михаила Бутусова, венский профессор Михаил БУТУСОВ, – про свою работу в ООН, уральское золото, австрийский фосфор, ленинградские фотокамеры, голос Путина и пиджак Райкина.


          О семье Бутусовых в Петрограде-Ленинграде должен был хотя бы однажды слышать каждый. Если не слышал – просветим. Было шесть братьев Бутусовых. Кирилл Бутусов – старший из шести, один из отцов-основателей российского футбола, позднее финский бизнесмен и меценат. Василий Бутусов – первый капитан футбольной сборной России... Но самым знаменитым среди братьев был центрфорвард Михаил Бутусов, легенды о пушечном ударе которого ходили по всему СССР.

«Убил мячом местного вратаря в Турции», «Сломал штангу ворот в Одессе», «Вынужден специальным приказом из органов надевать тяжелый наколенник, чтобы не мог бить с правой ноги»...

Шокирующие слухи о бутусовской мощи десятилетия преследовали не только самого Михаила Павловича, но и его сына. От разговоров на тему «удара по вратарю» выпускник Ленинградского политехнического института, доктор физико-математических наук Михаил Михайлович Бутусов избавился только после отъезда в Вену в 1987 году. Сейчас ему 77 лет. А 60 назад Михаил Бутусов-старший запретил Михаилу Бутусову-младшему тренироваться в хоккейном СКА, заставив сделать выбор в пользу науки.

– Всю жизнь я благодарен отцу за то его решение в приказном порядке. Папа тогда произнес не только крайне редкий для него длинный монолог на тему: «ученые могут быть выдающимися, хорошими либо средними, а вот спортсмены – только выдающимися». Он еще и сходил к моему хоккейному тренеру и задавил того авторитетом, запретив пускать меня на тренировки. И правильно сделал: в хоккее мне точно бы ничего не светило из-за «физики».

А вот в настоящей физике, без кавычек, головы и здоровья вполне хватило на то, чтобы суметь заявить о себе.

– Вот характеристика вашего отца из книги «Звезды большого футбола: «Он беспрерывно… носился по футбольному полю из конца в конец, раздавал замечания своим игрокам, чужим и даже судьям. Все было верно, остро, но малоприятно... Бутусов руководил игрой и звал своих футболистов к победе». Все так и было?
– Про отца точно сказано. Особенно про малоприятные для других замечания. Выражение «Язык мой – враг мой» очень применимо как к нему, так и ко мне. Самой удачной назову фразу: «руководил игрой и звал своих футболистов к победе». Благодаря высокому качеству образования, полученному в родном Политехе, я достаточно рано стал профессором и начал заведовать кафедрой в Ленинградском институте связи имени Бонч-Бруевича. Кстати, я счастлив, что моя альма-матер вновь называется Политехническим институтом имени Петра Великого, как он назывался еще во времена моего деда. Так вот, своих сотрудников я тоже старался звать не только к научной победе, а к достойному их талантливых мозгов уровню жизни.

Сейчас, спустя тридцать лет, я не собираюсь вам врать и строить из себя борца с идеологическим режимом. Но сильно возмущали уже тогда многие вещи... Мы занимались разработкой стекловолоконной оптики, параллельно теми же вещами интересовались в соседней Финляндии – и проработав в Финляндии более года, я понял, что зачастую мы разбираемся в проблеме намного быстрее и лучше финнов. Но почему-то финские ученые ездили на хороших автомобилях и имели по уютному персональному домику на лоне природы, а мои м.н.с. – младшие научные сотрудники, умнейшие ребята – сидели в коммуналках и носили протертые до дыр брюки. А позднее, в 90-е годы, многие профессора в институте от полного безденежья выглядели точно так же! Я так выглядеть не хотел, поэтому летом ездил читать лекции и проводить экспертизы на промышленных предприятиях при 45-градусной жаре где-нибудь в Индии или Ливии. Это было тяжело, зато давало возможность потом отоварить заработанные боны в магазине «Березка» на Васильевском острове. Однажды там произошел комический случай. Только я примерил красивый твидовый пиджак и пошел расплачиваться, как из соседней кабинки точно в таком же пиджаке выходит всенародный любимец, народный артист Аркадий Райкин! Я тут же пулей юркнул обратно в примерочную, чтобы Аркадий Исаакович меня не заметил. Иначе было бы очень неудобно – подражатель какой нашелся...

А для того, чтобы прилично одеться смогли и мои сотрудники, мы стали заключать договора на разработку оптических датчиков, но нам катастрофически не хватало электронного оборудования. И тогда мы провели многоходовую голевую комбинацию. Для начала мы с моим коллегой придумали парочку простых, но новых методов, связанных с оптическими измерениями. Получили два авторских свидетельства, за каждое из них нам выдали по 37 рублей. На двоих! Позже на выставке в Москве я разговорился с японским ученым – и понял, что многих интересует вопрос, как проводить подобные измерения. Но ни о какой международной передаче технологий у нас в те годы и речи не было! Зато позднее мы с коллегами начали работать в Болгарии по приглашению одного очень серьезного института. Они тогда под кураторством самого Живкова (генеральный секретарь ЦК Компартии Болгарии. – Ред.) организовали клоновое изготовление компьютеров Apple Macintosh. Получался у болгар свой «Правец» – удобный в работе компьютер с маленьким монитором. На партию таких «Правецев» для своей лаборатории я и нацелился. Болгарский институт имел обширные связи, а с его директором я приятельствовал...

Поговорил с ним, и в итоге моя лаборатория получила пять компьютеров, чрезвычайно пригодившихся нам в работе. Пошли выгодные заказы, и мои подчиненные ребята стали потихоньку прикупать себе кооперативные квартиры. За подобного рода неформальный бартер можно было загреметь очень далеко и надолго. Но что было делать, если человеческие знания в нашей стране и по сей день продаются очень плохо. Хорошо продаются только технологии.

В ЮНИДО, специальной организации промышленного развития при ООН, разработка основ этой коммерциализации знаний поставлена на профессиональную основу. Я отработал в венском офисе этой организации 8 лет – достаточное время для того, чтобы понять и освоить.

– Вы ведь уехали из Ленинграда в Вену еще в советские времена?
– В декабре 1987 года. За несколько месяцев до этого в Ленинград с визитом прибыл генеральный директор ЮНИДО по промышленному развитию филиппинец Доминго Сиазон, который захотел провести рабочую встречу с любым из местных ученых. Но в базе данных его организации оказались только два питерских профессора – мы оба попали туда благодаря работе по проектам ЮНИДО в неудобных для западных специалистов странах. Для разговора с филиппинцем пригласили меня. Английский я знаю хорошо, иногда даже думаю на нем – так что побеседовали о компьютерном будущем, о лазере, промышленных технологиях... «Почему же вы, профессор, не работаете у нас в Вене?» – улыбаясь, спросил в конце беседы гендиректор ЮНИДО. Видимо, он наивно полагал, что для этого советскому профессору достаточно будет сесть в самолет и прилететь в Австрию... Я ответил, что я не знаю, почему не работаю в Вене. На том разговор и кончился. А через пару месяцев к нам в Бонч приходит правительственная телеграмма на красном бланке: «Бутусову явиться в Москву!»

В Госкомитете по науке и технике при Совете министров вначале пришлось написать диктант на английском языке, потом устроили мне интервью с целой комиссией: «Где учились?», «Над чем работаете?» – тоже на английском. И затем уже глава комиссии перешел на русский: «Выйдем на пару слов в коридор». Вышли мы с ним в курилку, он наклоняется ко мне и говорит: «Миша, это правда, что твой отец вратаря убил мячом?!»

Что угодно ожидал услышать в ту минуту, но чтобы опять... А напоследок мой собеседник добавил: «Езжай домой и не беспокойся». Возвращаюсь в Ленинград. Не беспокоюсь. А через месяц пришла телеграмма: «Командировать профессора Бутусова в Вену, в расположение ООН».

Прибыв в ЮНИДО, я обнаружил весьма забавную картину. Работавшие там специалисты из нашей страны делились примерно на три группы. В первую входили дети всевозможных важных персон – их, в основном, интересовал вопрос, машину какой марки проще растаможить. Вторую группу составляли люди, использовавшие эту работу как «крышу» для деятельности иного рода. И ровным счетом ничего плохого не могу об этих людях сказать – они были отличными специалистами и в нашей производственной сфере, и, видимо, в своей основной. Третью же часть составляли мы, технари, которым приходилось работать и за себя, и за представителей первой группы.

ЮНИДО – организация сложная, и работалось мне поначалу довольно тяжело. Тем не менее мои проекты шли хорошо. Но в 1994 году моим непосредственным начальником стал человек из постперестроечной России. Ему очень не понравилось, что я вместе с тремя коллегами выпустил книгу, в которой поделился своим опытом по коммерциализации научных исследований – и не спросил на это разрешения. «Не слишком ли вы увлеклись этой коммерциализацией? Или вы забыли, что Россия – великая ядерная держава?» В ответ я привел ему в пример наш знаменитый Государственный оптический институт, доктора наук из которого вынуждены ходить в протертых штанах. «Что плохого в том, если мои бывшие аспиранты получат опыт – как заработать себе на жизнь собственными мозгами?» Новый начальник в ответ протянул: «Ну, значит, у нас с вами крупное недопонимание». И в следующем году со мной не продлили истекший контракт.

– Долго были безработным?
– Три дня. А затем приступил к обязанностям содиректора австрийской компании, взявшейся разрабатывать заброшенное золотодобывающее предприятие в одном из уральских регионов.

– Какое изменение профессиональных интересов!
– Незадолго до моего ухода из ЮНИДО мы принимали в Вене членов нового российского правительства, и ко мне обратился губернатор того самого региона. Рассказал про маленькое заброшенное месторождение, на которое махнули рукой, посчитав его недостаточно масштабным для российской золотодобывающей промышленности. Я и мой австрийский компаньон Ханс развили энергичную деятельность: через полгода у нас было 35 частных инвесторов из Канады и США! Моя мама, геолог по профессии, подсказала связи, а в Институте геологии на Васильевском острове рекомендовали обратиться за поддержкой к Александру Несису. Слово «олигарх» для меня всегда существовало в ругательном смысле, но Александр Натаныч это мнение полностью опроверг. Проявил интерес, быстро организовал бурильщиков... Но через несколько трудовых лет в регионе нас ожидал сюрприз – за годы работы в Австрии я забыл про реалии нового российского бизнеса. Конкретные уральские ребята, многие – в толстых золотых цепях, указали нам на «юридический дефект в лицензии». И местный апелляционный суд мы проиграли. Правда, позже Несис все же  довел дело до получения первого слитка, но слиток этот остался единственным – проект был закрыт, а я узнал новый термин – «рейдер».

Родной город чуть раньше встретил меня приветливее. Правда, и я в тот раз подготовился заранее: дождался, когда мэр Собчак прилетит в гости к своему венскому коллеге. Ранее мы с Анатолием Александровичем немного пересекались, и время на беседу у него нашлось. Я рассказал ему занимательную историю – как два австрийских студента-туриста, Матиас и Вольфганг, за гроши приобрели в какой-то чешской деревушке целый мешок фотоаппаратов ЛОМО-Компакт-Автомат; как сделанные ими снимки вдруг обрели такую бешеную популярность на выставках в Вене, что в Европе родилось целое новое движение – ломография; как все бросились искать эти Компакт-Автоматы – а где их взять, если ЛОМО уже снял их с производства; как эти два студента пришли в Вене ко мне: герр Бутусов, вы же профессор, у вас должны быть большие связи в России... Собчак выслушал и попросил прилететь в Петербург в такие-то дни: «Меня, правда, не будет, но вас примет мой заместитель, Владимир Владимирович».

– И как Путин – понравился вам?
– Тот прием был незабываем! На одном конце стола сидели австрийский консул, два дрожащих от волнения студента, энергичная женщина-депутат из австрийской партии «зеленых» и я, а на другом расположился моложавый, спокойный человек с бледным лицом, а рядом с ним – тогдашний гендиректор ЛОМО Клебанов. Который начал было говорить про приоритетность инфракрасных приборов, но Путин остановил его тихим голосом: «Илья Иосифович, я бы рекомендовал возобновить выпуск...» И вопрос немедленно был решен. На прощание Владимир Владимирович так же тихо, дружески сказал мне: «Будут проблемы – обращайтесь». И оставил свою визитку. Я не обращался, но визитку ношу в бумажнике до сих пор – на всякий случай.

– Вы работали в Азии и Африке. Это что-то изменило в вашем мировоззрении?
– Самой экзотической оказалась командировка в Малави. В этом африканском государстве я чуть не погиб, но получилось все довольно забавно. Я должен был вылетать из Лилонгве, столицы страны, а шофер-африканец ошибся на два часа со временем рейса. Гнал он в город, как ненормальный, и в итоге у старенькой «Мазды» лопнуло левое переднее колесо... Когда я очнулся, то почувствовал себя лежащим на мягкой травке, вокруг стояли овцы, а рядом со мной – пастух в белом и с посохом. Библейская картина! И еще кругом почему-то были разбросаны мои вещи (это лопнул чемодан). Несколько секунд я соображал, на каком свете нахожусь, – но тут меня привел в чувство громкий мат шофера: у него не оказалось запаски...

– Страха, значит, не испытали?
– По-настоящему я в 90-е испугался только за сына. Мой старинный институтский приятель позвонил мне в Вену и кричал в трубку: «Я случайно встретил твоего Митьку на улице, он весь угасший и высохший, как щепка! Силком приволок его к себе домой, посадил обедать – так он бог знает сколько дней не ел горячей пищи и уснул прямо за тарелкой!» У меня сердце оборвалось... Сын ведь был кандидатом наук, защитился в Физтехе у академика Алферова по тем самым полупроводникам, за которые Алферову дали Нобелевскую премию. Оказалось, что Мите в институте не платят зарплату – вообще ничего, а поставить в известность родителей ему не позволяет совесть. Я тогда развил бешеную энергию, и через несколько месяцев удалось создать в Австрии фирму по профилю лазерной технологии, в которой Дмитрий со своими наработками и отличным английским очень пригодился. А позже он увлекся разработкой лазерной стоматологии и перебрался в Америку. В Калифорнии сын со своей женой Верой вырастили трех сыновей – и всех отправили в спорт. Но не в футбол – европейский футбол в США не в большом почете, – а в хоккей. Двое играют вовсю и много шайб забивают, а старший сын Мити уже свое отыграл и теперь пишет музыку.

– А на футбол в Австрии вы ходите?
– Не тянет меня в Австрии на футбол. Кстати, у местных фанатов тоже агрессия – будь здоров. Футболистов они, конечно, не бьют, но выбежать толпою на поле – это запросто.

– Значит, вы в курсе про скандалы на матче «Зенит» – «Динамо»?
– Естественно. У меня дома ловится пять российских каналов. Об Украине сужу так: смотрю новости по Би-Би-Си, Франции и России и беру из всего этого среднее.

– Вам бывает грустно в Вене?
– Бывает. Я ведь никакой не австриец, в отличие от моей жены Карин. Которая, кстати, однажды, увидев портрет моего отца, сказала замечательную фразу: «У тебя был такой красивый папа, почему вы так не похожи?» Я русский человек, живущий в Австрии.

– Сегодня вы кто – ученый или  бизнесмен?
– И то и другое. Я стал идейным вдохновителем создания одной фирмы. Объясню в двух словах, чем мы там занимались. В так называемых сточных водах имеется значительное количество фосфора. По Европе, таким образом, попросту выбрасывается сотни тысяч тонн фосфора в год. При этом сама Европа закупает этот фосфор в Марокко. Добытую руду специальными поездами перевозят по пустыне на побережье, а потом на супертанкерах доставляют в Европу. Представляете себестоимость? Мы же рециклировали этот фосфат,  необходимый как удобрение для нужд сельского хозяйства, из отходов от переработки сточных вод.

А в России у нас есть маленькая лабораторная площадка  в Черноголовке, под Москвой. Там – мозговая часть нашей команды, финансирование, пока недостаточное, получаем по принципу: «кто что даст», а реализовываться проект, скорее всего, будет в Австрии и Германии.

В Европе проще добиться понимания по проблемам экологии, чем на родине. Приведу пример. По следам Чернобыля я еще лет 20 тому назад написал статью о причинах всех техногенных катастроф. Составил графики, доказывающие, что мы абсолютно не синхронизируем экологические, экономические и человеческие последствия любого решения, принимаемого на промышленных предприятиях. И отправил все это в английский журнал, где меня знать никто не знал. К моему удивлению, статью не только напечатали, но и выделили после нее мне в ЮНИДО денег на реализацию одного уникального проекта. Был в Болгарии завод, выпускал алюминиевые колеса для легких танков. Инвалидность и смертность на заводе – не дай бог. В чем дело? Оказалось, рабочие на заводе разливали хитрый алюминиевый сплав в формы из эпоксидки. Ядовитые пары... Вокруг завода – ни деревца. Мы изменили технологию формовки, технику безопасности, вплотную занялись логистикой, посчитали, перепрофилировали... И завод стал успешно выпускать алюминиевые колеса для гоночных автомобилей, став полноправным филиалом фирмы «Мерседес-Бенц».

– Все же не могу не спросить про мифы о Бутусове-старшем – была эта история с турецким вратарем?
– Вопросами типа «Миша, правда ли, что твой папа убил мячом турецкого вратаря, а другим мячом сломал в Одессе штангу ворот?» меня стали одолевать на самых разных уровнях, и в школе, и в институте! Пришлось все-таки идти узнавать правду к отцу.

Он состроил такую кислую мину, будто съел лимон. И говорить поначалу на эту тему не захотел. «Папа, но я же ничего не знаю, а все достают вопросами про штангу и вратаря: что же мне – врать об этом?» Тогда он вздохнул – и все-таки рассказал. Что этому турку он попал мячом в солнечное сплетение, но с такой силой, что несчастный вратарь потерял сознание и свалился за линию ворот (вместе с мячом, так что гол засчитали), но позже благополучно пришел в себя. Что в Одессе после удара отца сломалась не штанга, а деревянная перекладина, которая была чуть ли не подгнившей... Вот так я узнал, как могут раздуваться слухи.            

Александр КУЗЬМИН











Lentainform