16+

Что такое Святая Русь и можно ли ее сделать инструментом мобилизации

04/07/2014

Что такое Святая Русь и можно ли ее сделать инструментом мобилизации

Если кто считает, что сочетание «Святая Русь» – что-то из области былин, фольклора, в лучшем случае – из писем Жуковского и стихов Вяземского, т.е. все это не имеет никакого отношения к современности, то он ошибается. Во-первых, и патриарх Кирилл называет так Россию, Украину и Беларусь вместе. Во-вторых, есть в России философы, которые тему Святой Руси плодотворно разрабатывают.


        Этим занимается заместитель декана философского факультета МГУ по научной работе Алексей КОЗЫРЕВ. О том, что такое Святая Русь и зачем она нужна российскому народу, он рассказал «Городу 812».

– Откуда вообще пошли эти слова – Святая Русь? Кто-то же их изначально придумал?

– Сегодня это понятие, мне кажется, все-таки более связано с православным контекстом, мы постоянно его встречаем в религиозном дискурсе. Так, как оно есть в тропаре русским святым: «Русь Святая, храни веру православную, в ней же тебе утверждение».

Понятие «Святая Русь», прежде всего, связано с историей Руси. Оно неотделимо от фразеологизма «русский Бог» – это слова, которые приписываются Мамаю. Когда Мамай потерпел поражение на Куликовом поле, он сказал: «Велик русский Бог». Собственно оттуда это пошло и в самых разных контекстах, начиная с функционирования этой идиомы в официальной идеологии Николая I или иронического стихотворения Вяземского: «Бог метелей, бог ухабов, бог мучительных дорог, станций, тараканьих штабов, вот он, вот он, русский Бог». Что не помешало Вяземскому потом, в 1848 году, после французской революции написать совершенно искреннее патриотическое и отнюдь не сусальное стихотворение «Святая Русь». То есть пребывать одновременно и при таком русском скепсисе, и в русском пафосе, хотя и в разные периоды своей жизни.

– А сегодня это понятие какую роль в нашей жизни может играть?
– Я думаю, что сегодня для кого-то это культурная метафора, для кого-то жупел. Кому-то хочется построить современное технократическое, индустриальное, правовое, космополитичное государство, а не Святую Русь. Наоборот, другая партия – например, Олег Платонов и его Институт русской цивилизации – воспринимает «Святую Русь» не просто как метафору, но как абсолютную этническую реальность, с которой мы должны считаться и исходя из которой можем объяснить многие факты русской истории. Например, победу в 1941 году под Москвой.

Почему Гитлер потерпел поражение? Да потому что связался со Святой Русью, которая олицетворяется образом Матроны Московской, не так давно весьма поспешно канонизированной даже без надлежащего для подобной канонизации обстоятельной работы специальной церковной комиссии. Однако есть народное почитание, порой весьма фетишистское, и есть народная уверенность, что именно она убедила Сталина не уезжать из Москвы в 1941 году. Вот она, Святая Русь, которая разговаривает с нами на языке современности, скажем так.

– А почему именно Русь, а не Россия?
– Само название Русь созвучно со словом «русый», «русский», опять-таки слышим здесь присутствие чего-то светлого, белого. Интересно, что слова «светлый» и «святой» происходят от общего древнеиндийского корня «cv» – «çvāntás» («процветающий»), отсюда, следуя Этимологическому словарю русского языка М. Фасмера, латышское «svinêt», «svinu» («праздновать»), украинское «святий»,  древнерусское «святъ», болгарское «свет, света, свето»,  сербохорватское «свéта», чешское «svatý», словацкое «svätý», польское «święty» и проч. Отсюда почти до неразличимости сливающиеся по смыслу слова «светлый» и «святой» в русском языке: Светлый Праздник, Светлая Седмица, Светлейший Князь, а также Белый Царь, Белая Русь, Беловодье как иная земля, которую ищут странники, где присутствует незримый град на земле, Царство Божие на земле и  т.д. Поэтому очень интересно сравнить эти коннотации святости, света, светлости в понятии «Святая Русь».

– Народу немного нескромно называть себя святым.
– Скромность не отличает народ в формате его становления, самоутверждения, он переживает период, когда считает себя избранным, исключительным, чуть ли не богоизбранным. Мы видим, что это понятие – «Святая Русь» – начинает функционировать именно в период становления Московского государства, собирания земель вокруг Москвы. Возникает идеологема «Москва – Третий Рим» при Василии Третьем, затем при Иване Грозном, то есть при двух русских князьях, которые впервые называют себя царями.
Формирование Московского царства и превращение Московского княжества в Московское царство сопровождается идеологемой «Москва – Третий Рим», которая тоже необычайно сложна, многослойна. Это не просто мечта о Вечном граде, которая существовала в самой идее Рима, но это и идея кочующего града в пустыне, христианского царства, которое странствует и ищет своего причала. Которое вообще не вечно, потому что придет Антихрист и завоюет мир перед концом истории. Поэтому Рим является, по учению св. Андрея Кесарийского, городом, удерживающим мир от пришествия Антихриста, тем последним царством, где найдет себе прибежище Церковь.

– Появляется ведь параллель с современной Россией, которая, по популярной ныне версии, и есть последний мировой оплот духовности.
– Естественно. Интересно, что идея Третьего Рима не была магистральной на протяжении всей русской истории. Идея православного историософа превратить Российское царство в Ромейское не слишком импонировала Ивану Грозному. И патриарх Никон в XVII веке строил не Новый Рим, а Новый Иерусалим, не копию Храма Святого Петра, а копию Храма Гроба Господня.

Петр Первый строил Новый Рим, как бы иронически оппонируя идее, что «Третий стоит, а четвертому не бывать». Бывать! – и Пётр строит четвертый Рим на невских болотах. Он создает град апостола Петра. Казанский собор в Петербурге – это ремейк, уменьшенная копия Храма Святого Петра в Риме. Скорее можно находить архитектурные параллели между Питером и Римом, чем между Москвой и Римом.

И вот идея Третьего Рима возрождается именно в случае консервативного поворота Александра III, когда в Коронационной мессе, сочиненной П.И. Чайковским и Аполлоном Майковым, снова звучат эти слова: «Пали два Рима, третий стоит, а четвертому не быть». Но теперь это уже такой имперский официоз «подмороженной» России, которая вот-вот двумя революциями рухнет, как колосс на глиняных ногах.

Здесь есть еще один концепт – концепт незримого града, или невидимого града, или иного царства, которое ищут герои русских сказок.

– Известно про Китеж-град…
– Не только. Вот у Евгения Трубецкого есть замечательная книга, написанная в пору революции, «Иное царство и его искатели в русской сказке», где исследуются образы Ивана Царевича и других искателей иного града. У Сергея Дурылина была книжка «Церковь невидимого града». Русские люди отправлялись искать его куда угодно: на берег реки Камбоджа, на японские острова. У Мельникова-Печерского, автора знаменитых романов о старообрядцах «В лесах» и «На горах», есть публикация «Путеводитель в Опонию. Записки свидетеля Марка, монаха монастыря Топозело» о том, как старообрядческие поповцы в поисках Белого царства отправились в Японию. Они переплывали через океан, и когда увидели землю, то ожидали, что сейчас крестным ходом им навстречу выйдет целая процессия монахов и они услышат колокольный звон. Но приплыли и ничего не увидели, кроме туземцев, очень удивились.

Правда, потом святитель Николай Японский чуть ли не воцерковил Японию, даже многие японские самураи были православными, и он благословлял их на Русско-японскую войну 1903 года. Даже обращались по этому поводу к Николаю, который сказал: «Ну как же, он пастырь, он должен быть со своей паствой». То есть фактически Николай не усомнился в праве японского архиепископа благословить японцев на войну против метрополии.

Этот поиск «незримого града» приводил русских людей к берегу озера Светлояр, где по преданию затонул (или – по другой версии – исчез из виду) град Китеж, который скрылся от татар и не захотел сдаться чужеземцу. Как раз Дурылин в двух книжках – «Церковь невидимого града» и «Сказание о невидимом граде Китеже» – описывает этих прихожан китежской церкви: это сектанты разного рода, это беспоповцы, это иконоборцы. Один мужик порубил дома все иконы и сказал своей жене: «Зачем тебе это божье?» Но при этом он пришел на Светлояр, был богоискателем, это не банальный атеист, но его невозможно назвать православным человеком.

«Незримый град» был гораздо более широким понятием, чем православная церковь, которая тоже раскололась, и старообрядцы считали себя истинно православными в то время как они были под запретом.

– Это такое описание русской ментальности? Духовные искания, интеллектуальное пьянство, вечная неудовлетворенность своим местом в обществе да и в мире.
– А что есть немецкая философия? Это не интеллектуальное пьянство? Флоренский хорошо сказал о Гегеле: «Это пьянство для себя, проповедующее насильственную трезвость для других». Я думаю, что в любой культуре, особенно в культуре романтической по своей природе, есть этот элемент пьянства, опьянения, безумия, поиска неких трансперсональных состояний, заграничья.

Этот грядущий град, он и трансцендентен, и имманентен, как говорил Сергей Булгаков. То есть он и грядущий, и бывший, и пребывающий вовек, где-то в глубине он уже есть, он присутствует, мы должны держаться его, мы должны его охранять как некий бастион, защищать как некую крепость. Православное сознание вообще построено по принципу такой дружины, которая охраняет крепость. Сербы примерно так же мыслят себя.

– А возможно существование Святой Руси или этого невидимого града в музейной, скажем, форме – к чему можно прийти, повспоминать предков?
– Я думаю, что возможно существование и в качестве музейного, патриархального, в виде возвращения к предкам, к истории своей семьи, которая должна быть прочитана и воспринята в целостности без разделения на «до 17 года» и «после 91 года». Я не знаю, насколько это музейное, потому что мы привыкли воспринимать музеи как собрание мертвых вещей, а здесь речь идет о живом ощущении этого предания, своей связи с предками, с малой родиной.

Я знаю, что за последние 25 лет, которые были связаны с крушением советского проекта, очень многие люди пережили момент возвращения к родине, обращения в архив, поиска могил своих прадедушек и прабабушек.

Если меня лично спросить: «В чем для тебя Святая Русь?», то для меня – в том, где жили твои предки, где они похоронены, где они оставили какой-то след, то есть такой культурный образ Святой Руси. Он тоже есть, и мне кажется, что он актуален.

Паломничество, путешествия, туризм к религиозным и не только религиозным местам, которые вчера еще были разрушены. Я таким образом попал на родину отца в город Болхов на Орловщине, где оказалась еще одна Оптина Пустынь. Не та, которую все знают, а другая, основанная тем же разбойником Оптой в девяноста километрах от Козельской обители. Вот когда я туда приехал, там была одна послушница в абсолютно разрушенном и убитом монастыре. Сейчас он восстановлен, послушница стала игуменьей и обрела мощи святителя Макария Алтайского, который был там похоронен.

Обитель живет новой жизнью в городе, который, к сожалению, не живет новой жизнью. В городе в два раза меньше населения, чем было до 1917 года, 12-13 тысяч человек. Интересно, что эта монахиня пришла туда из мира, она стала монахиней по обету. Сын ее был наркоманом, она работала директором театра, и она дала обет, что если сын излечится, то она уйдет в монастырь. И вот заядлая курильщица с неуемной энергией уезжает в глубинку, находит заброшенную обитель, возрождает ее, становится монахиней.

Вот такие примеры сплошь и рядом, их очень много на самом деле. В этом смысле, если взять в масштабах целой страны, то складывается достаточно любопытная картина именно такого культуротворчества, связанного или не связанного с религиозной традицией, потому что сходные проекты можно найти в абсолютно светском пространстве.

Я попадаю в деревню Бобровское на Вологодчине, где населения опять-таки в два раза меньше по сравнению с XVIII веком, – женщины создают хор, отмечают праздник улицы, храмовый праздник соседнего села, где не осталось жителей, 6 учительниц удерживают школу, где обучается 11 учеников. С гордостью сообщая о победителях школьной олимпиады в Петербурге, они говорят: пока хотя бы один ученик останется, мы будем здесь держать школу. Если школа прекратит свое существование, то село погибнет. Все это происходит абсолютно вопреки какой-либо местной власти, каким-либо представителям губернатора. Они им, скорее, мешают или в лучшем случае – не помогают.

– В какой момент нашей истории мы были ближе всего к Святой Руси?
– После революции мы видим теорию Святой Руси вопреки Святой Руси. Если мы возьмем поэзию Блока, Волошина, мы увидим, что именно потому, что ты, Русь, расхристана, именно потому, что ты распятая, именно потому, что ты бестолковая, завлекшая в себя Христа, поэтому и святая. «Ты – бездомная, гулящая, хмельная, во Христе юродивая Русь», – пишет Максимилиан Волошин в дни революционных бурь 1917 года.

Концепция «святого Иуды» Леонида Андреева, то есть кто самый большой грешник, тот самый великий праведник. Потому что, дескать, если бы он не предал Христа, то мы не имели бы такого Искупителя.

– Значит, нельзя поставить знак равенства между «хорошая Русь» и «Святая Русь»?
– Конечно. Святая и проклятая соединяются в значениях латинского слова «sacrum». С одной стороны, это высокое, освещенное, просветленное, сублимированное и возвышенное. А с другой стороны, это проклятое, раздавленное, ничтожное. Понятие соединяет это в себе. Отец Сергий Булгаков в «Иуде Искариоте, апостоле-предателе» ставит знак равенства между предательством Иуды и предательством Руси. Спасется ли Иуда? Если да, то и Русь спасется. На этот богословский текст очень ополчается Иван Ильин.

Но вот есть теория Святой Руси вопреки самой Руси, Святая Русь хранится где-то под спудом. В православный период истории России славянофилы понимают, что православие и есть стержень жизни, но, скорее, скрытый, нереализованный до конца, в этом весь пафос славянофильства.

– Можно ли сейчас Святую Русь превратить в инструмент мобилизации нации?
– Инструмент вообще все отрицает. Используя православие как инструмент, мы получим крах исторического православия в России, потому что оно действует, оно процветает там, где есть некое сопротивление. Там, где православие превращается в официоз, это пустой блестящий фантик, от которого не останется никакой духовной жизни, потому что духовная жизнь реализуется в атмосфере сопротивления. Это как корабль, который против ветра плывет. Мы можем, конечно, социализировать Святую Русь, создать агентство по делам Святой Руси, журнал издать или канал открыть, но от этого Святой Руси не прибавится.

– Но какая-то поддержка Святой Руси все-таки требуется?
– Должны художники поддерживать, поэты, музыканты. Есть, например, целевые книгоиздательские программы. Издайте, допустим, Дурылина. Вот сейчас вышел двухтомник прозы Дурылина, подготовленный моей приятельницей Аней Резниченко. Он очень хороший, вышел маленьким тиражом, продается за полторы тысячи, далеко не каждому по карману купить, потому что на такие издания целевая издательская программа не дает денег. Я вообще не понимаю, куда она их дает. Журнал «Православные монастыри» успешно издается. Вспомним журнал «Сократ», который мы начали. Вышли четыре номера, и все. Мне давал один депутат деньги и говорил: «А у вас Солонин участвует?» Участвовал, но Юрий Солонин, бывший декан философского факультета СПбГУ, умер, всё, больше не участвует. В 2013  году он перестал быть членом Совета Федерации, потому что тяжело заболел. Финансирование издания прекратилось, потому что зависело от доброй воли всего нескольких человек. Время, когда философия будет нужна обществу, пока не пришло.                

Алексей СЕРДИТОВ





3D графика на заказ

установка натяжных потолков в москве








Lentainform