16+

«Как относиться к молодому режиссеру, которого в первую очередь интересует гонорар и завоз ресторанной еды на съемку?»

04/07/2014

«Как относиться к молодому режиссеру, которого в первую очередь интересует гонорар и завоз ресторанной еды на съемку?»

В этом году известный продюсер и композитор Андрей Сигле отметил двойной юбилей – собственное 50-летие и 10-летие киностудии Proline Film, на которой были сняты «Солнце», «Александра» и «Фауст» Александра Сокурова, «Гадкие лебеди» и «Роль» Константина Лопушанского.


         Юбилеи подтолкнули Сигле к проведению круглого стола, посвященного перспективам молодого авторского кино в России. «Городу 812» Андрей СИГЛЕ объяснил, почему молодые кинематографисты его не порадовали.
 
– На этом самом круглом столе вы сказали, что молодые кинематографисты ответили на ваше внимание к ним агрессией. А зачем вы вообще решили посмотреть в их сторону?
–  Это было абсолютно прагматичное стремление подзарядиться молодой энергией. Я думал: а вдруг мне откроется новый горизонт или меня увлечет безумная свобода мысли, которая, в силу возраста и опыта, мне уже неведома? Но понял, что у меня были  иллюзии в отношении молодых. Мне называли какие-то фамилии: «Обратите внимание, это очень талантливый ученик, такие надежды подает! Среди нашего студенчества это лидер». А я смотрю его работы и вижу: все вторично, от начала и до конца. Нет у него никаких своих мыслей и идей, надергано отовсюду – из Антониони, Феллини, Сокурова, Лопушанского – и как-то по-новому скомпилировано.

– А в чем выражается агрессия?
– В переоценивании себя. Как бы вы отнеслись к молодому режиссеру, который приходит поговорить о своей будущей картине, а в первую очередь интересуется гонораром и требует, чтобы на съемочную площадку ему привозили ресторанную еду? Меня это шокирует.

– Это явно не вчерашний студент.
– Даже если человек уже успел заявить о себе, это не отменяет  того, что в первую очередь надо поднимать производственные вопросы: кастинг, костяк съемочной группы, выбор натуры, костюмы...

– Может, это просто эпатаж?
– Может. А может быть, иногда и стоит иначе  себя позиционировать. Я не знаю и знать не хочу, если честно.

Я просто вижу, насколько непритязательны и скромны в жизни те великие мастера, с которыми я работаю. Немногие из них могут похвастать обеспеченной жизнью.

– Я вот не вижу ничего хорошего в формуле «Художник должен быть голодным».
– Безусловно. Да бог с ним, с желанием молодых быть богатыми и счастливыми – это общий тренд. Принципиальное отличие старых мастеров от тех, кто сегодня входит в кино, – они прекрасно знают, что такое иметь роскошь высказывать свою мысль посредством кино. И парадокс в том, что именно молодые приходят в профессию с непонятной совковой претензией, что им все должны. Элемент борьбы за выживание, за место под солнцем они опускают напрочь.

– Может, и так. На круглом столе одна юная особа сказала: «Дайте нам сайт, где мы, молодые кинематографисты, сможем найти друг друга для совместной работы».
– Вот именно! Да сделайте сами! Нет, они ждут, когда взрослые дяди и тети создадут для них же сайт. Это инфантилизм. Но фундаментальная проблема именно в том, что ребята не понимают: если ты узурпируешь два часа жизни потенциального зрителя, ты должен иметь не только возможность, но и право высказаться. Не надо путать кино с блогом…

– Я посмотрела, сколько только в Москве образовательных учреждений учат кинорежиссуре. Оказалось, минимум 12. Куда так много и куда девается вся эта толпа выпускников?
– На мой взгляд, все это свидетельствует только об одном – профанации и желании деятелей от образования заработать. А вы только представьте себе, сколько искалеченных судеб стоит за этой толпой неустроенных режиссеров. У них диплом, но на деле они режиссеры лишь на бумаге, и таковыми останутся. Все знают, режиссура – штучная профессия. Настоящие режиссеры – как бойцы элитных отрядов, нет, даже как космонавты. В советское время чтобы попасть во ВГИК, надо было победить в конкурсе 30 человек, которые претендовали на одно место. И уровень профессионализма педагогов был высочайшим. Так что отношение к профессии изначально было уважительным. И внутри сообщества, и со стороны обыкновенных людей. Сегодня приезжает куда-нибудь съемочная группа – отобрать натуру, примериться к ней, – как тут же кто-нибудь выскакивает из подъезда: «А вы с ТЖК согласовали?!» И все заканчивается тем, что нас, как шелудивых котят, гоняют...

– Может быть, для многих поступающих на кинорежиссуру это социальный лифт, который дает возможность вырваться из провинции? Раньше существовали национальные киностудии в каждой республике, плюс Одесская, Ялтинская киностудии, и было ощущение, что вся страна охвачена кинопроизводством. Сегодня все замыкается на Москве-Питере.
– Об этом можно говорить бесконечно. Москва всегда была более сытная, с бóльшими возможностями. Сейчас же это противостояние всей стране обострилось. Регионам не дают развиваться, и это, конечно, беда. В стране не может нормально развиться и кинопрокатный бизнес. Кинотеатры строятся в миллионниках.

– В России таких городов  всего 15.
– Поэтому в России лишь 3 тысячи современных кинозалов При нынешней экономике проката кинотеатр в населенном пункте менее 30-50 тысяч человек просто нерентабелен. Что уж тут говорить о развитии кинопроизводства по всей стране?

– Значит, вся проблема в нерентабельности кинопроката на большей части территории  страны.
– У Шукшина был рассказ про телевизионного мастера, доморощенного философа, который опечалился, что мы живем каждый всяк по себе и никому нет дела до интересов государства, а если кто кричит об интересах, тот притворяется. То же можно сказать сегодня о тех, кто стоит у руля власти. Вон в Каннах все побережье наше, русское. Можно ли от этих обитателей каннской колонии ждать, что их будет тревожить судьба России? Смешно даже думать.

Мы стали заложниками вертикали власти, этого азиатского построения жизни в стране. Бесконечно прав был Солженицын, говоривший, что только институт местного самоуправления может поднять страну. Вот приезжаю в Германию, в какой-нибудь маленький городишко под Аугсбургом и понимаю: они здесь живут полноценной жизнью, им не надо уезжать в большой индустриальный город Мюнхен или Франкфурт, чтобы чувствовать себя человеком.

– А вы почему не уехали в Москву?
– Мне повезло состояться в 90-е годы именно в Петербурге. А сейчас старый уже.

– В 50 лет?
– Есть вещи, которые тебя держат и с каждым годом становятся все дороже: твое дело, твои друзья, родные. Могилы твоих бабушек-дедушек. Это же важно. Это и составляет ценность твоего существования. Банально говорить о родном дворе, но если это так? Я иногда по дороге из аэропорта заезжаю на Пулковскую улицу, где прошли мои детство и юность, смотрю, что там происходит, как она меняется... А потом, у меня есть все, что мне нужно. Да, Москва – это социальный лифт. Но это всего лишь переезд на другой этаж. Как у Жванецкого: «Купили цветной телевизор. Стали лучше жить? Нет, стали лучше смотреть». Так вот прежде чем сесть в этот лифт, надо задаться вопросом: а нужна ли тебе эта другая жизнь. Не надо никуда ехать, ведь твой мир – он всегда с тобой.

Вон я Дмитрия Иосифовича Светозарова никак не могу уговорить поехать в Москву представлять наш очередной проект. Его вообще не то что из Питера – из Комарова не вытащить, если у него нет съемок. Ему ничего больше не надо – дышит родным воздухом, гуляет с собакой, читает книги…
Хотя понятно, что такой образ жизни противопоказан молодым людям, которые хотят чего-то добиться, во всяком случае, в таком суетном мире, как кинематограф.

– На вашем круглом столе был молодой режиссер Игорь Ольшанский, чья короткометражка «Пасха», снятая при содействии фонда Александра Сокурова, была представлена в Каннах. И он сказал, что ему ближе внутренняя кочегарка, чем светские тусовки. Разве это не то же самое?
– Честно говоря, когда он это говорил, я увидел за этим тоже какую-то агрессию. Некую позу. Не позицию, а позу. Все-таки это нормально для молодежи – быть на лобном месте, освещенном софитами, желание быть замеченным, обзавестись знакомствами. Другое дело, что эта жизнь не должна подменять настоящую. Тут он прав.

– Герой сегодняшнего дня – он какой? Из внутренней кочегарки или на лобном месте?
– Героя нет. Скажите, кто может быть этим самым героем? Офисный менеджер, который режет правду-матку своему боссу, а в итоге оказывается на улице? Абсолютно фальшивая ситуация.

В нашей стране сейчас нет авторитетов. У кого авторитет есть? У человека труда? У нефтяника? У работника сельского хозяйства? И уж конечно не у бизнесмена. Уважения к этим людям нет.

У нас вообще с уважением плохо. И, кстати, если вернуться к теме молодых кинематографистов, то эта проблема тоже сказывается. Ведь понимание своего места происходит от общения с мастером, которого ученик по определению уважает, лучше – почитает. Только тогда ученик идет за учителем и растет.

– Поиск себя может идти и через отрицание пути мастера.
– Ученик непременно должен превзойти своего учителя, в этом и есть самая высшая заслуга учителя, его продолжение, его радость, его право на бессмертие... Может быть и отрицание, хотя мне ближе другой тип взаимодействия – когда ученик подметает стружку за мастером, впитывая то, что тот говорит и делает. И только через годы он  имеет право заявлять о себе.

– Какой-то средневековый тип отношений.
– Нет, просто эволюционный, а не революционный. Я считаю, что бунтари, которые отвергают все предшествующее, как правило, во многом себя ограничивают. Собственно, мы все сегодня это и наблюдаем в кино – пришли ребята, которые уверены: с них-то кинематограф и начался. У нас все время сжигаются мосты, рушатся традиции.

– Разве к этому нет предпосылок? В СССР отрицали дореволюционную Россию. В 90-е – СССР. Сейчас – 90-е годы.
– В том-то и дело, что нет культуры наследования. Простите, что перехожу на материальную основу, но она в самом деле играет большую роль – наживание поколениями вещей, которые передаются по наследству. Я не говорю о домах, машинах, квартирах – нет, пусть это будет любимое кресло деда, да хоть ложки серебряные или сережки. Это то, что остается от предков и чем ты именно поэтому дорожишь. Это дает возможность ощущать себя частью чего-то большего. А наши старики сейчас ничего не могут купить на пенсию себе – не  то что  что-то передать в наследство. Когда человек говорит: «Это мне дедушка подарил», он поневоле гордится.

– А кто мешает нашему кино возвращать людей к теме преемственности? Есть, скажем, такой милый штамп американского кино – часы, которые герой хранит как память об отце.
– Потому что эта ситуация будут выглядеть на экране чудовищно фальшиво или просто не будет считана зрителем именно потому, что у нас уже нет этого в крови.

– Не уверена, что все наши беды лишь в вертикали власти. Есть у нас и что-то ментальное. Я, скажем, люблю фразу Чайковского: «Я счастлив и свободен, но почему-то ужасно хочется плакать»…
– Да, это абсолютно по-нашему! Без страданий никак. Поэтому русская народная музыка – минорная. Никуда не денешься от суровой зимы, от длинных ночей, от бесконечных равнодушных к человеку пространств. Конечно, все это сказывается. Но вот мой преподаватель в Шведской академии музыки Филипп  Таг, англичанин-хиппи, уехавший жить в Швецию, как-то сказал:  «Я за вашу шестую пониженную ступень лада многое бы отдал. Это – душа вашего народа».

– Как-то сложны ваши музыкальные примеры. То есть посредством  этой самой шестой пониженной ступени выражается тоска и печаль?
– Да, на ней строили многие свои произведения и Чайковский, и Рахманинов. Нашей натуре свойственно постоянное самокопание, постоянное неудовольствие, и в первую очередь – собой. Поэтому как бы мы ни раздувались от имперской гордости, червяк самоуничижения все равно точит нас. 

– Так наше авторское кино сплошь об этом – депрессивное, мрачное.
– Не всегда. «Сад» Сергея Овчарова очень светлый, «Александра» Сокурова – тоже.

– Кстати, об Александре Сокурове, который на том же круглом столе предупредил будущих кинематографистов, что не надо в кино педалировать социально-политические темы. Разве это правильно?
– Я с ним полностью согласен: как только кино подменяет собой журналистику, искусство на этом заканчивается. Актуальность в области искусства, на мой взгляд, – это конъюнктура и ложь. И как вы прекрасно знаете, гражданскую позицию Александр Николаевич высказывает не посредством кино. Для этого у него есть другие площадки. А в кино его волнуют вопросы метафизики.

– Вы практичный человек и прекрасно понимаете, что «Мамы» или «8 первых свиданий» принесли бы вам больше капитала, чем  фильмы Сокурова, Лопушанского, Овчарова, Светозарова вместе взятые.
– Ну, я все-таки не только продюсер, но и композитор, так что тяги к искусству не лишен.

– Но эти фильмы не только не кассовые – их смотрит мало зрителей. Вас это не волнует?
–  Другое дело, что, действительно, мы на этой большой льдине давно ото всех остальных откололись и уплываем куда-то все дальше и дальше. И язык, на котором мы говорим, становится понятным все меньшему количеству зрителей. Красиво – но не понятно. К сожалению, интеллектуальные потребности нашего современного человека невысоки – если говорить о кино, то им хорошо и радостно от поглощения  американских аттракционов. И эта проблема системообразующая, которую надо обсуждать уже на уровне Министерства культуры. Если, конечно, чиновники заинтересованы в том, чтобы сохранить хоть какие-то ростки интеллекта в нашем народе…

– От того, что оказались на льдине, нет ощущения бессмысленности того, что делаете?
– Нет-нет, ничего этого нет. Хотя я ведь продюсером стал поневоле. Я и строителем мог бы быть хорошим. И вроде неплохой бизнесмен. То, что у меня есть, появилось отнюдь не благодаря кино, это-то прекрасное искусство, наоборот, только забирает. 

– Тогда зачем оно вам?
– Взял на себя обязательство – и тащи. Вот и тащу, и бросить нельзя, потому что за мной стоят люди. А моя мечта – заниматься только музыкой. Но это слишком большая роскошь.                

Елена БОБРОВА











Lentainform