16+

«То, что нас тревожит, его – убивало...»

10/11/2014

«То, что нас тревожит, его – убивало...»

Из Москвы 5 ноября пришло сообщение: умер Алексей Девотченко. Он был большой артист, он был многим дорог, и всех, кто знал его, горькая весть застигла врасплох. Все случилось внезапно и страшно, и тут же одна за другой стали появляться версии гибели, но какая бы из них ни оказалась верной, любая будет трагической.


        Ничего мирного нет в этой смерти. «Вальс на прощание» – назывался один из девотченковских моноспектаклей. Нет, все не так, прощание выходит без музыки.

В театральном Петербурге Алексей Девотченко всегда был отдельным явлением. Он начинал в ТЮЗе, играл на Литейном, в МДТ и Александринке. По молодости честно пытался вписаться в систему, играть, что дают (в массовке «Конька-Горбунка», к примеру). Потом играл, как сейчас кажется, довольно много, но главное – ничего случайного. Потому, вероятно, что к своей профессии относился с редким уважением. С годами все чаще срывался, а во времена вынужденного простоя делал моноспектакли: по Саше Черному, Салтыкову-Щедрину, Лимонову, Бродскому, Оскару Уайльду.

Помимо таланта был у него особый дар, который для русского актера может стать едва ли не проклятием: художественный вкус. И роли и спектакли, которые другим могли быть просто неприятны, для него были оскорбительны. Вздор на сцене был для него мучителен, а пошлость – непереносима. Фальшь он вытравливал еще до того, как она успевала появиться, и «рисунок роли» всегда отличался какой-то чрезмерной отчетливостью («как будто бы железом, обмокнутым в сурьму…»), а буковки в словах «сыпались мелкими зернушками», согласно Достоевскому Ф. М. «Нерв разошелся, как черт в сосуде» – так он и играл, так и жил – с оголенными нервами.

Каждый из тогдашних петербургских зрителей вспомнит что-то свое. Вечный «буффон-с» Порфирий Петрович в легендарном козловском «Преступлении и наказании», тихо и вежливо произносящий: «Я – человек поконченный…» И не забыть, как последним усилием, не переставая смущенно улыбаться и странновато блестеть глазами в зыбком свете единственной свечки, этот «поконченный человек» по-своему спасал Родю, может быть, потому лишь, что тот, у кого уж нет никакой надежды, непременно должен помочь тому, у кого она еще есть.

Герои его моноспектаклей по обыкновению не покидали «подполья», «не выходили из комнаты, не совершали ошибку», лелея свое одиночество. Зато и «целого мира» им вечно было мало, все было не то, и жизнь не та, и Петербург не тот, и даже какая-то знаменитая «Шнейдерша» – и она не та (не забыть, как ярился он в «Дневнике провинциала в Петербурге», в высшей точке своего негодования смеясь сквозь слезы над героем). Сарказм и горечь парадоксальным образом оказывались иногда прочным фундаментом нежнейшего потаенного лиризма.

Не перенося фальшь на сцене, в жизни он ненавидел ее не меньше. Вероятно, в его политических убеждениях – а многие знают Алексея Девотченко именно как оппозиционного активиста – был и эстетический аспект. Он много играл Гоголя и Салтыкова-Щедрина, и не удивительно, что характерные физиономии его, скажем так, политических оппонентов виделись ему «свиными рылами». Не ему одному. Он отказался от званий, полученных из рук Матвиенко и Путина. А вот это он сделал один.

Ему не было и пятидесяти, он успешно, временами блистательно играл в Москве (и снова становилось худо, и снова срывался), но говорить «умер в расцвете, на взлете» – не получится. Каждый кусок жизни, а возможно, и каждый день, был мучительной битвой, то, что нас тревожит, его – убивало. Русская тоска – хороший источник трагедии. Надежный. Жалеть о том, что осталось несыгранным – бессмысленно, но нельзя не восхититься мужеством, с которым он до конца оставался художником.

Один из последних его московских спектаклях назывался – «Мученик».                

Лилия ШИТЕНБУРГ











Lentainform