16+

«Русские культивируют страдания и относятся к искусству с невероятной страстью»

05/12/2014

«Русские культивируют страдания и относятся к искусству с невероятной страстью»

Эрик-Эмманюэль Шмитт – французский писатель и драматург, лауреат Гонкуровской премии. По пьесам Шмитта ставят спектакли на сценах 50 стран мира. В том числе и в Петербурге – в частности, «Оскар и Розовая Дама» с Алисой Фрейдлих. «Городу 812» Эрик ШМИТТ рассказал о том, зачем он написал роман о Гитлере и чем русские не похожи на французов.


             – Писателем вы как стали – по велению души или так обстоятельства сложились?
– Писателем становишься для того, чтобы убежать от себя, вырваться из плена собственной внешности, психологии, забот и надежд, для того, чтобы стать другим.
 
– В Петербурге вы представили свою новую книгу «Попугаи с площади Ареццо». Почему попугаи?
–  Это роман, действие которого разворачивается вокруг одной конкретной площади в Брюсселе. В одно прекрасное утро все жители этой площади получают одно и то же анонимное письмо, в котором написано: «Этим письмом я просто хочу сказать тебе, что я тебя люблю». И подпись: «Сам знаешь кто». Это отправная точка. Каждый из этих людей думает, что знает, что такое любовь, и каждый из них догадывается или придумывает человека, который мог написать ему это письмо.  
 
– А при чем тут попугаи?
– Потому что на этой площади живут не только люди, но и попугаи. Однажды, уезжая из Брюсселя в спешке, посол Бразилии не успел вывести свою коллекцию птиц.  Просто распахнул двери клеток. Птицы вылетели, расселились, и уже несколько десятков лет живут на этой площади, говорят на своем языке. Называя так книгу, я, разумеется, думал обо всех нас, повторяющих слова, которые мы не всегда понимаем, и тем не менее находящих какой-то свой общий язык любви.
 
– А вообще за последние тысячелетия люди изменились? 
– Человечество не прогрессирует с точки зрения морали. Прогресс есть в области технического знания, науки, технологий. Изменились атрибуты, но сам человек не стал умнее Платона, потому что он пьет кока-колу, или лучше Франциска  Ассизского, потому что у него последняя модель айфона. Прогресс как таковой осуществляется внутри человека, и этот процесс очень хрупкий по своей природе. Его можно создавать годы, а в какой-то момент разрушить в одночасье.
 
– В России ждут выхода одной из самых популярных ваших книг, с Гитлером в качестве действующего лица, – «Доля другого». 
– Она выйдет в России в январе следующего года. Это книга одновременно является исторической и утопической. Я пишу о Гитлере. В ней есть реальный Гитлер, которого мы знаем,  и тот гипотетический Гитлер, которым он мог бы стать, если бы не провалил вступительные экзамены в Венскую академию художеств. Во многом я размышляю об истории ХХ века в целом – каким он был и каким мог бы быть, если бы человечество избежало нацизма. Но я надеюсь, что люди увидят в моем тексте историю про каждого из нас, про то, как в человеке может зародиться монстр, если относиться невнимательно к своему внутреннему миру, не отсекать в себе самые черные чувства.
 
– Вы опять подталкиваете нас к своей мысли о прощении и понимании.
– Дело в том, что важнее понимать человека, чем его осуждать. Работа романиста и писателя состоит в том, чтобы проникнуть внутрь персонажа и понять его. Вы знаете, что у меня есть абсолютно противоположные персонажи: Гитлер и, например, Христос в «Евангелие от Пилата».  То есть я рассматриваю и тень и свет. Я стараюсь себя ставить на место персонажей, тогда вместо осуждения появляется эмпатия, внутреннее понимание. Это не значит, что у меня нет морали. 
 
– Значит, есть и то, что в любом случае  нельзя простить?
– Есть ценности, которые нужно соблюдать, и есть действия, которые нужно осуждать. Но при этом нельзя осуждать самого человека. Никакого человека нельзя свести к одному действию. Человек – гораздо сложнее. Именно поэтому для меня очень важна тема прощения. Человека нельзя отлить в форму одного деяния и осудить его в ней. Нужно понимать, что человек всегда свободен, сложен и многогранен. Человечеству необходимо научиться прощать. Только это может спасти.
 
– Зачем вам в ваших романах реальные исторические персонажи?
– В моих произведениях столько же реальных персонажей, сколько вымышленных.  Когда я беру реальный персонаж, то использую его как миф и на этой основе исследую современную моральную, эстетическую, чувственную реальность. То есть у меня два подхода. Я беру маленьких, незначительных людей и пытаюсь показать то великое, крупное, что существует в них. А если я делаю знаменитых людей своими героями, то пытаюсь показать то мелкозернистое, человеческое, что можно найти в каждом известном человеке.
 
– В наше прагматичное время искусство еще что-то значит?
– Искусство учит нас ценить каждую секунду жизни. В жизни есть столько поводов испытать восхищение, присутствие чуда рядом с собой! Не хватает только людей, готовых восхититься.
 
– Если сравнить литературу и музыку, какой вид искусства выиграет?
– Я отдал бы все свои произведения, если бы была возможность написать что-нибудь подобное менуэту Моцарта или вальсу Штрауса. Музыка обращается прямо к сердцу человека и производит эффект мгновенно. Мне, чтобы добиться такого же эффекта, приходится выстраивать сюжет, придумывать персонажи. А композитор сыграет три ноты – и вы у него уже в кармане. Я обожаю музыку и ненавижу композиторов! Я им безумно завидую.
 
– Вы считаете себя французским писателем? 
– Я не пишу французскую литературу, если так можно сказать. Действия моих романов и пьес происходят в разных странах и разных культурах. Мои книги читают по всему миру, я часто встречаюсь со своими читателями, и это позволило мне открыть для себя, что именно во мне есть французского.
 
– И что отличает французов от прочих?
– Глядя на себя со стороны, я понял, что это возможность быть серьезным, но при этом не иметь серьезного вида. Это французская традиция, которая берет свое начало с эпохи Просвещения: если подумать, то эти французские черты окажутся идеями Вольтера и Дидро, которые использовали юмор как оружие.
 
– А что вам кажется главным в русских?
– Для русских искусство – предмет насущной необходимости. Вы относитесь к нему с невероятной страстью, для вас это не только развлечение и времяпрепровождение, как в большинстве европейских стран, а возможность открыть внутри произведения пространство внутренней личной свободы. Поэтому вы обнаруживаете в произведениях культуры больше даже, чем там написано.
 
Если же сравнивать французов и русских, то мы найдем много общего. Но французам свойственно искать во всем радость, а русские, напротив, культивируют страдания.
 
– Страдание – оно нужно человеку?
– Раньше страдание, вообще физическая боль, гораздо больше присутствовали в жизни человека. Теперь благодаря прогрессу, медицине, науке мы избавлены от значительной доли страданий. Однажды я встретился с одним ученым, который исследовал череп Моцарта. Я набросился на него с вопросами о том, какой это был череп – совершенно необычный? И он мне сказал: «Обычный человеческий череп, но видели бы вы, в каком состоянии у него были зубы». То есть это человек, который к своим 35 годам испытывал зубную боль практически постоянно. Мы забыли о том, что такое постоянная зубная боль. Понимаете?
 
Люди предыдущих поколений, видя на распятии образ страдающего Христа, образ человека, который страдал в течение многих часов, прежде чем умер, видели в этом теле отражение своих собственных страданий. Соизмеряя свои страдания и боль со страданиями Христа, люди чувствовали облегчение. Сейчас, когда люди более здоровы, когда у нас есть болеутоляющие средства, мы стараемся вывести понятия боли и страдания из своей жизни. Сформировалось представление, что страдание – ощущение, которого не должно существовать в жизни. А я думаю, нужно принять для себя мысль о том, что страдание не должно быть выключено, как электроприбор. Нужно научиться преобразовывать понятия страдания и боли во что-то другое.
 
– Какое место в вашей жизни занимает вера?
– Я родился атеистом в семье атеистов. Но в какой-то момент жизни я отправился в пустыню и чуть не погиб там. Едва не погибнув, я пережил незнакомое чувство. Можно сказать, что в пустыню я вошел атеистом, а вышел из нее глубоко верующим человеком. Дальше я стал понимать, что моя вера в основном подпитывается христианскими корнями…
 
– Как наши знания о природе могут сочетаться с идеями христианства?
– Если вы зададите мне вопрос, существует ли Бог, я отвечу, что не знаю. Но добавлю, что я думаю – да. Если вы спросите у атеиста, существует ли Бог, он тоже скажет: «Не знаю, но думаю – нет». Еще есть третья категория людей – равнодушные. Они тоже ответят: «Не знаю», но добавят: «Мне все равно». И рационализм состоит в способности различать эти три типа людей, не путать знание и веру. В современном мире то, во что я верю, это не то же самое, что я знаю. Современный верующий должен быть философствующим верующим и проводить четкое различие между верой и знанием.
 
– Во все времена принято ругать молодежь. Вас она тоже пугает?
– Сегодняшняя молодежь гораздо более зрелая, чем молодежь предыдущих эпох. В плане человеческих отношений. Они демонстрируют большой уровень понимания по отношению к взрослым, старшим. Это удивительно мудрые люди. Но при этом я очень боюсь за молодежь, потому что требования нынешнего мира к ним очень велики. Их раздирают на части Интернет, айподы, айфоны. Вообще, длительного времени в нашей культуре, в царстве моментального, самого по себе уже не существует. А для крупных интеллектуальных процессов, для того, чтобы создавать какое-то понимание, нужна длительность. Люди стали многофункциональными, следят за многими вещами одновременно, но каждой вещи отдельно они могут уделить мало времени. Это очень опасно. 
 
Я все чаще замечаю, например, что сейчас люди практически не тренируют свою память, не используют ее, потому что есть Интернет и всегда все можно найти там. Но это так же неправильно, как если бы вы стояли перед огромной библиотекой и говорили: «Зачем мне читать эти книги? Я могу встать и по ним добраться наверх». В то время как смысл книги в том, чтобы открыть ее и почитать.           
 
Анна ФРАНЦУЗОВА, синхронный перевод Аллы БЕЛЯК, Дианы ВОРОНИНОЙ 










Lentainform