16+

Почему хорошо, что Питер Джексон закончил снимать хоббитов

15/12/2014

Почему хорошо, что Питер Джексон закончил снимать хоббитов

Ну вот, собственно, и все. Или, как говорил Сэм в одном из лучших за историю мировой литературы финалов, «вот я и дома». Великое путешествие закончилось. Шесть фильмов Питера Джексона по Толкину сложились в единый сюжет, ставший поворотным для кинематографа XXI века и определивший его нынешний облик.


        Когда 15 лет назад новозеландский вундеркинд начинал снимать свою эпопею в окружении толпы настороженных фанов-толкинистов, все было иначе. Мы уже, наверное, даже плохо помним, насколько иначе. Скажем, фильмы длительностью более двух часов были серьезным риском, и многие кинотеатры отказывались брать такие: и зрители не пойдут, и заведению убыток – сеансов в сутки помещается мало.
 
Понятие «трилогия» было редким, даже экзотическим, и применяли его, по большей части, к цепочке оригинал-сиквел-триквел, где у каждого фильма был самостоятельный, законченный сюжет, вроде «Крика» Уэса Крейвена; о том, чтобы прервать связь событий посередине и заставить зрителей целый год ждать продолжения, и мысли не было.
 
Что уж говорить о жанре фэнтези, который занимал в негласной табели о рангах место где-то в самом низу, был презрен и дешев и сводился, по большей части, к дефиле на лоне дикой природы могучих мэнов в шкурах и дебелых матрон в жестяных бюстгальтерах. Понадобился Горлум, чтобы уяснить: фэнтези – это не про ряженых, фэнтези – про Других, небывалых. Не про рыкающих нечесаных статистов, но про ублюдков мачехи-природы; не ладный маскарад соблазна с большими порочными клинками и хрипом варварской схватки, но кунсткамера, захваченная ордой мятежных экспонатов, вырвавшихся из своих баночек. И то, что некогда Горлума, согласно титрам, «сыграл» Энди Сёркис, а ныне дракона Смауга – Бенедикт Камбербэтч, выглядит отчасти уступкой технологиям, отчасти – потребой и угодой фанатам, но решительно расходится с сутью происходящего на экране. Да, актеры подарили своим персонажам мимику и голос, но это – аппликация, переводные картинки, зыбкий блик естества, основа же соткана из материи внечеловеческой, и противоестественная плоть сыграна здесь противоестественными цифрами.
 
Здесь пора сказать главное. «Властелин Колец» и «Хоббит» – не лучшие фильмы Питера Джексона. Немыслимый масштаб поставленной им – и ему – задачи мало кому был бы по плечу, и сам Джексон – не исключение. Будучи режиссером хорошим и очень, очень умным, он, однако, по природе своего таланта скорее пригоден к камерным историям, нежели эпическим батальным полотнам. Сам он главным своим фильмом считает «Кинг-Конга» – как бы сказал Гофман, «историю одного гротеска»; и правда, в том объяснении в любви к кино, к величию и горечи его иллюзий, авторский голос был наиболее убедителен и звонок, а это – верный признак. 
 
Самым сложным и тонким фильмом Джексона остаются его «Милые кости», самым прозрачным и четким – «Небесные создания»; и то и другое по фабуле – всего лишь частные, даже семейные истории. А вот битвы легионов, топология сюжета размером с континент, глобальная космогония – это то, с чем он вынужден управляться, это цена, которую он платит за возможность работать с толкиновским материалом. Двоение Горлума и Смеагорла, палая листва осени эпохи эльфов, смрадная мерзость отказа от борьбы, оптический морок мира, где оказывается надевший Кольцо, страшно искажающееся лицо мудрой леди Галадриэль, проходящей искушение могуществом, – вот что нужно было Джексону от Толкина и вот ради чего он столь убедительно и столь натужно строил и кроил из себя Бондарчука. 
 
Горлум ему интереснее дракона, потому что меньше, дракон – интереснее армий, потому что индивидуальнее, а значит – сложнее. С лязгом сомкнувшие ряды тысячи орков, заполонившие кадр до горизонта, для Джексона не стоят и единого растерянно шевелящегося волосика на плешивой голове Горлума: первое – лишь эффект, второе же – драма, где есть ненадежность и колебания, и шорох выбора, и вечный диалог со своим представлением о себе. А Питер Джексон не коммерсант и не публицист, он кинорежиссер, и потому знает, что из этих двух кинематографом является второе, ибо кино по сути своей – искусство ненадежного отражения.
 
В третьей части «Хоббита», снабженной подзаголовком «Битва пяти воинств», все это виднее, чем раньше. Джексон устал. Он честно досказывает начатое во исполнение контракта и гештальта, но, кажется, никогда еще он так не поспешал, минуя пафос и комкая ритм, перейти от баталий к поединкам между конкретными героями. В поединке с драконом он больше всего внимания уделяет мизансцене, в которой сын – опора для лука отца, а героизм защитников города его занимает меньше, чем трусость ренегата. Он настолько ловко и мастерски освоил еще десять лет назад гаммы массовых сцен и настолько уже не склонен сочинять из них симфонии – раньше-то сочинял, вопреки склонностям, когда куражу хватало, – что, собственно, заглавная «битва пяти воинств» оказывается сведена к уровню обязательной программы; откатал – и будет. 
 
Технично расставляя зацепки для перехода к «Властелину Колец» (Саруман берется управиться с Сауроном, Леголас отправляется к Арагорну, Гэндальф хмурится от неясных подозрений о кольце Бильбо), Джексон вдохновеннее всего разыгрывает вполне локальный – с точки зрения всей эпопеи – сюжет о «драконьем недуге» короля гномов Торина: об алчности, которая навлекает войну там, где возможен мир, и понуждает прятаться от войны, когда та становится необходимостью и делом чести. Коррозия личности как коррозия мира, механика обесчеловечивания и моральная шизофрения – на этих своих сквозных темах, начатых еще в «Небесных созданиях», Джексон строит последнюю часть саги.
 
Он даже опять – во второй раз – упускает намеченную Толкином и вроде бы вполне органичную Джексону тему о том, что путник, возвращаясь из странствий, всегда обнаруживает родной дом разрушенным. И что у любого героизма есть оборотная сторона: защищая большой мир, ты тем самым губишь свой, малый. 
 
Чем больше силы ты выказываешь в схватке с мировым злом, чем больше тебя закаляют тяготы и подвиги, тем меньше места в твоей жизни остается уюту и тихой слабости, т.е. человечности. Во «Властелине Колец» Джексон, хоть и полностью изъяв толкиновский сюжет об индустриальной революции в Шире, все же уделил этой теме один короткий кадр – когда герои, вернувшись на родину, сидят тесным кружком за столиком в харчевне и чувствуют себя чужаками. В «Хоббите» же Бильбо возвращается аккурат к аукциону, на котором его бесценные домашние пожитки идут с молотка, – но инцидент мигом оказывается исчерпан, недоразумение разрешено, и к чему вообще был этот поворот, так и остается неясным. Возможно, конечно, что в расширенной авторской версии тоже будет хоть один кадр, в котором Джексон расскажет о невозможности возвращения домой, – в конце концов, расширенная версия «Властелина Колец» некогда оказалась намного лучше прокатной, и концентрированный экшен оказался там снабжен всеми (ну, почти всеми) нужными смысловыми и лирическими мотивировками. Но надежды мало. Джексон устал.
 
Лучше всего это, возможно, видно в том обилии синефильских цитат, которыми пересыпана третья часть «Хоббита». Джексон и раньше, будучи синефилом отъявленным, прибегал к заимствованиям – весьма умелым и умным – в тех сценах, которые были ему не вполне органичны; достаточно вспомнить чуть не покадровую реплику на атаку белых всадников ку-клукс-клана из гриффитовского «Рождения нации» в «Двух башнях». Однако в «Битве пяти воинств» таких цитат и несравнимо больше, чем раньше, и аранжированы они более небрежно – будь то проход короля эльфов среди мертвых тел воинов (финальная сцена Веллингтона из «Ватерлоо» Бондарчука) или проваливающийся под лед злодей (Ледовое побоище Эйзенштейна, натурально). Пожалуй, лишь в шествии белоснежной Галадриэль по мрачным развалинам, напрямую отсылающем к великому проходу невесты по ночной барже в «Аталанте», есть тот вызов и та лихость сопряжения далеких смысловых рядов, благодаря которым джексоновские заимствования прежде всегда делали его фильмы не слабее, но богаче. Это дает надежду на то, что Джексон устал не вообще, а только от Средиземья. И что освободившись наконец от хоббитов и эльфов, он, едва разменявший шестой десяток, еще расскажет много важного о кривых зеркалах и иллюзорных мирах. Иными словами – о том, что делает человека более сложным, более уязвимым, более смертным. То есть человеком.                
 
Алексей ГУСЕВ 










Lentainform