16+

Как правильно читать книгу Глеба Сташкова о купчинских гопниках

26/03/2015

Как правильно читать книгу Глеба Сташкова о купчинских гопниках

Глеб Сташков – человек трудной литературной судьбы. Примерно как Вячеслав Шишков – автор «Угрюм-реки». Когда про Сташкова появится статья в Википедии, там тоже будет сказано, что «активную литературную деятельность» он начал довольно поздно, когда ему стукнуло 40 лет.


         Сходство петербургского дебютанта с маститым сибиряком этим не исчерпывается. «Записки купчинского гопника» – так называется книга Сташкова, только что выпущенная издательством АСТ и недавно отпрезентованная в «Буквоеде», – тоже своего рода эпопея. Хотя и малая. Фабула книги представляет собой рассказ об однодневном путешествии съемочной бригады некоего телеканала по купчинским холмам и прочим достопримечательностям в поисках загадочной Аллеи Блогеров. Поход перемежается историями из жизни лирического героя, которые, как можно догадаться, на 30–50–70 процентов состоят из правды, полуправды и вымысла.

Как и на все в этом мире, на книгу Сташкова впору взглянуть под самыми разными углами.

Можно увидеть в ней еще один образчик «литературной селфи-сессии», с легкой руки Сергея Довлатова и еще более легкой (если не сказать легковесной) Михаила Веллера ставшей дежурным блюдом в читательском меню новейшего интеллигента. Причем в этом обширном ряду книга Сташкова попадает в также весьма репрезентативный подотряд шедевров фекально-генитальной стилистики (хорошо знакомой петербургскому библиофилу по книгам Андрея Аствацатурова и Ильи Стогова). Например:

«– Я не идиот, – кричит Аркаша. – Я сейчас мопед заведу и поеду за ней. За моей, – говорит, – пианисткой.
– Не сможешь ты его завести, – мрачно констатирует Толик…
– Смогу! – кричит раздухарившийся Аркаша. – Я всё могу! Хотите, сяду и насру посреди дороги?..

Аркаша садится на дорогу, спускает штаны и начинает гадить… Вдруг вдали слышится гул. Аркаша оглядывается и видит, что на него едет машина… Машина останавливается, и в свете фар блестит белоснежная Аркашина жопа. Через некоторое время из машины выходит пианистка…
– Это… я от любви, – крикнул Аркаша...»

Или:
«– Скажи, профессор, почему чурки письки бреют? – спросил младший из солдат».

Порой брутальные уро-проктологические красоты переплетаются с чем-то вроде гражданской позиции:

«Никакой логикой не объяснить, зачем нужно было, нарушая закон, наклеивать эти плакаты. Плакаты были довольно идиотские. Огромное натуралистическое яблоко напоминало жопу. На ней красовался слоган:

Если выбрать нелегко,
Голосуй за «Яблоко».

Ни задница, ни дурацкий стишок никак не подбивали человека проголосовать за это самое «Яблоко» с ударением на последнем слоге...»

Но можно копнуть глубже и увидеть, что корни книги Сташкова уходят в традицию литературного «сказа» 1920–30-х годов, – в Михаила Зощенко, Пантелеймона Романова и Даниила Хармса. Причем сам автор не только не пытается это скрыть, а, наоборот, постоянно провоцирует читателя на культовые реминисценции.

Иногда – почти прямые.

Сташков: «– Довольно обидные, – говорю, – ваши слова, товарищ подполковник. Очень обидные. Я, между прочим, физматшколу закончил и могу разлюбую траекторию снаряда в два счета вычислить».

Зощенко: «Мне, говорю, товарищ деверь, довольно обидно про морду слушать. Я, говорю, товарищ деверь, родной матери не позволю морду мне арбузом разбивать. И вообще, говорю, чай у  вас шваброй пахнет…»

Есть у Сташкова и знаменитое зощенковское: «скучно»:
«– Я не обменный пункт, – отрезала кассирша.

Женщина с пятихаткой заморгала глазами, стоит, не знает, что ответить.
Скучно». (А вот у Зощенко: «Ну, привязал я к ногам по номерку, чтоб не враз потерять. Вошел в баню. Номерки теперича по ногам хлопают. Ходить скучно».)

К зощенковским «отсылкам» следует отнести и дублирование «резонерских» слов-паразитов: «Мне, например, тоже с карьерой не везет. Я, например, нигде в штате не задерживаюсь».
Или:  «– Тогда возьмешь бабу в руки и  скажешь что-нибудь на камеру. Начни так: «Все мы хорошо знаем резиновых женщин».

– С чего это мы их хорошо знаем? Я, например, их плохо знаю.  Я, например, их не познавал».
А дальше – сразу Довлатов:
«– Да? Ну, тогда скажи: «Вот на таких резиновых женщинах энтузиасты своего дела плавают в бурных волнах реки Вуоксы»…
– Вот на таких резиновых женщинах… – начал я речь…
– Что ты мямлишь? – продолжал кричать оператор. – Четче говори, с выражением.

Я, признаться, эту фразу и говорил с выражением. С выражением скорби. Потому что мне первый раз предстояло попасть в кадр, и я предпочел бы попасть в него в каком-нибудь другом антураже. По крайней мере, без резиновой женщины на руках...»

Вообще, благородная тень Сергея Довлатова угадывается не только в окрошечно-байковой типологии «Записок», но и в их композиционно-тематической канве. По сути, вся книга Сташкова – легкая аллюзия на довлатовский «Компромисс» с двумя «алкогольными согероями»: место брутально-простоватого фотокора Жбанкова у Сташкова занимает брутально-хитроватый помощник депутата ЗакСа по имени Артурик, место эстонских девушек Бэллы и Эви – местные фемины Анна и Жанна, но место Эстонии – уютной и прелестной – остается занятым тоже Эстонией, причем автор «Записок» воспевает эту балтийскую страну в духе абсолютно довлатовского «национал-предательского» романтизма:

«– И все-таки жаль, что Крым не наш, – внесла Аня и свою лепту в геополитический диспут.
– А мне Крыма не жалко, – сказал я. – Мне Эстонию жалко… Там хорошо. Был я там в две тысячи седьмом году…

Когда я вернулся из Эстонии, знакомые лезли с одним и тем же вопросом. Не сильно ли мучили меня эстонские националисты? Успокаиваю тех, кто снова хочет спросить: нет. Меня принимали прекрасно. Я вообще никаких националистов не видел. Мне и нахамили-то за всю поездку один раз. Русская проводница в поезде Таллин – Санкт-Петербург. Да и то, я уверен, не со зла, а чтобы напомнить: ты, дружок, едешь на родину… Эстонцы сдержанны и неторопливы. Но в меру… И в отличие от меня они большие патриоты. Маленькая страна. Но в ней все особенное...»

Эстонская ностальгия пробуждает у лирического героя (пополам с автором) вполне радикальные, притом еще более концентрированные «национал-предательские» грезы и ламентации: «Эстония повергла меня в тоску. По Родине. Это моя несбывшаяся мечта. Маленькая балтийская страна. В нашем случае – город. Собственно, в сельской Эстонии нет ничего такого, чего не было бы в Ленинградской области… Но там почти нет соотечественников. И это – главное».

Помимо Зощенко и Довлатова в книге Сташкова мелькают силуэты  Леонида Филатова («Про Федота-Стрельца, удалого молодца») – «лучше горькая, но правда, чем приятная, но ложь», и Венички Ерофеева («Москва-Петушки») – «Я запомнил коктейль «Кировчанка». Замечательный коктейль: «Мартини» и пиво «Балтика № 3». Странный у кировчанок вкус».

Впрочем, на книгу Сташкова надо смотреть не только как на постмодернистский кунштюк, нашпигованный завуалированными цитатами и парафразами, а просто как на беспрерывно смешной текст, призванный заставить читателя посмеяться от души. С этой задачей «Записки купчинского гопника» справляются превосходно.

На мой взгляд, хуже всего автору удалась «любовная линия» – к счастью, не несущая никакой смысловой нагрузки и добавленная к сюжету «в нагрузку», как в советских магазинах добавляли бутылку постного масла или кулек сахара к деликатесным проднаборам.

В общем, сам автор с его демонстративной мизантропией поставил себя в такие рамки, в которых романтическим векторам попросту было не распрямиться. Вот как Сташков вкратце описывает свое отношение к человечеству:

«…Геи похитили у меня друга. Через много лет еще одного моего друга… похитила девушка. Она ушла от меня к нему. Будучи гомофобом, я стал еще и гетерофобом. То есть абсолютно толерантным человеком. Мне наплевать на сексуальную ориентацию, мне все одинаково противны».

После такого признания пассаж: «Я схватил ее за плечи, прижал и – как-то не целясь – попал губами в губы», а также фраза «Она была дьявольски красива» – читательского доверия, в общем, не вызывают.

Есть в этой книге (содержащей помимо прочего прекрасный краеведческий материал по истории древнего финско-русского поселения Kuptzinoua) еще одна неправда. Не художественная, а историческая.

«А вообще-то, – пишет Глеб Сташков, – у нас живет математик Перельман. Но его все равно никто никогда не видел».

Это не так.

Во-первых, Григория Перельмана лично я видел на улице Ярослава Гашека года три назад. Великий математик шел неторопливо, гордо распрямив спину, оглядывался по сторонам и улыбался.

А во-вторых, с лета прошлого года Григорий Перельман живет не в Купчине, а в Швеции.

А вот мы с «ненастоящим гопником» (как он сам  обозначил себя в дарственном экземпляре книги) Сташковым так и остались обитать по разным берегам реки Волковки. Она же – Говнотечка, как величают в народе наш купчинский Стикс.              

Даниил КОЦЮБИНСКИЙ





3D графика на заказ

установка натяжных потолков в москве








Lentainform