16+

«Мне кажется очень странным стремление «оскорбленных» отождествить Иисуса Христа с холеным, упитанным оперным певцом»

15/04/2015

«Мне кажется очень странным стремление «оскорбленных» отождествить Иисуса Христа с холеным, упитанным оперным певцом»

О «Тангейзере» и министре Мединском мы говорили с художественным руководителем Александринского театра Валерием ФОКИНЫМ, сидя на берегу Дуная: в Будапеште проходили Дни российской культуры.


         – Давайте все-таки с Венгрии начнем: вы только что сказали, что гастроли в Венгрии – это интересно и престижно. Такая форма вежливости?
– Венгрия – очень театральная страна, я это ощущал в советское время, когда приезжал сюда на гастроли с «Современником». К тому же еще в 80-е годы я здесь ставил «Старшего сына» Вампилова. Так что у меня давняя дружба с этой страной. Вообще, в прежнее время мы очень много и с удовольствием работали в странах соцлагеря, это была очень активная жизнь, о которой сегодня можно только мечтать. Тем более сейчас, когда с целым рядом стран контакты ограничены. Поэтому то, как принимает нас Венгрия, очень радует. И я сейчас говорю не только о простом зрителе, но и о первых лицах, от которых зависит – идти стране на политику сближения или отторжения. Венгрия с нами активно сотрудничает. В частности, мы с Атиллой Виднянским (худрук Венгерского национального театра. – Ред.) подписали соглашение на три года о сотрудничестве, оно включает и обменные гастроли, и мастер-классы, и постановки. И я буду ставить в Будапеште, и Атилла Виднянский на сцене Александринского театра поставит Достоевского. Так что сейчас между нашими странами если не полная любовь, то тяга, интерес есть.

– А какие страны бывшего соцлагеря к нам наиболее лояльны?
– До последнего времени я бы, пожалуй, назвал Болгарию и Польшу.

– А вот поляки отменили Год Польши в России…
– Не хотелось бы говорить клише, но так или иначе очевидно, что Польша, как и многие другие страны, попала в капкан финансовых рычагов, заложенных в правилах игры, которые диктуют Штаты.

Я много ставил в Польше, у меня немало там друзей, и я не могу сказать, что поляки были в восторге от Украины, отнюдь. Между ними исторически сложились очень сложные отношения. И вдруг – какая-то мгновенная любовь. С чего бы вдруг? Объясняется все как всегда просто: американские деньги. Конечно, нужно говорить и о страхе перед нами. Нас действительно есть за что бояться. Но самое неприятное то, что эта ситуация распространилась на отношения в культуре. А  между тем даже в самые сложные времена культурный коридор не должен закрываться.

– Прошлым летом режиссер Кшиштоф Занусси демонстративно приехал к нам как раз в те дни, когда было принято решение отказаться от Года Польши в России.
– Занусси – это, скорее, исключение, и то потому, что, по сути, он ни от кого не зависит. Но совсем иная ситуация, например, с моим многолетним другом Яном Энглертом, который возглавляет Театр Народовы. Когда он мне звонит из Варшавы, такое впечатление, будто он разговаривает из-под одеяла. И я понимаю, что это вовсе не шутки. Но он иначе не может, будучи руководителем национального театра Польши. В итоге они не приехали в этом сезоне к нам на фестиваль «Александринский», мы не едем к ним на 250-летие театра, хотя были давным-давно приглашены. И дело, безусловно, не в нас, а в соответствующих организациях Польши, диктующих правила игры.

– А вот Алвис Херманис со своим Новым рижским театром, объявив бойкот России, сделал это искренне?
– Насчет искренности я не так уж уверен. Все-таки Новый рижский театр спонсируется ультраправыми организациями достаточно националистического толка. Так что и Херманис является своего рода заложником сложившихся отношений. До всех этих событий он благополучно ставил в России спектакли, приезжал на фестивали, получал премии – и Станиславского, и «Золотую маску».

Алвис беспрерывно ставит русскую классику – Гоголя, Татьяну Толстую, Чехова, Достоевского, Пушкина. И вдруг он перестал подходить к телефону – а у нас была договоренность о его постановке в Александринском театре. День, второй, третий – Херманис не берет трубку. Что ж, в конце концов я понял, что он не хочет разговаривать, – видимо, не знает, что и как сказать… 

Вообще, с Латвией печальная история. Еще в позапрошлом году играли в Риге нашего «Гамлета», и ничто не предвещало. Директор Латвийского национального театра уговаривал меня осуществить у них постановку. Сейчас даже невозможно себе представить эту ситуацию – русский режиссер, доверенное лицо Владимира Путина, ставит на сцене национального театра!

– Вы простите Алвиса Херманиса, когда острая стадия отношений между странами пройдет?
– Ну конечно. Это в природе человека, к сожалению, – страх за близких, страх за себя, страх за дело. Другое дело, что надо все-таки пытаться как-то преодолевать свои страхи.

– В вашем новом спектакле по «Живому трупу» Толстого» вы говорите о том, что можно принимать участие и плодить ложь, можно бороться с ложью, а можно – отойти в сторону и спрятаться под одеялом.  Какую позицию вы сегодня занимаете?
– Позиция моя как художника и как человека – надо спрятаться под одеяло. Но это скорее позиция-мечта. Потому что есть реальная жизнь. Ведь что такое «спрятаться под одеяло»? Это значит поменять качество ответственности. Одно дело ответственность руководителя театра, большого, первого национального, – я не имею права думать только о своих желаниях и потребностях и отвечаю за большое количество людей и вообще за дело. А другое дело – ответственность, которая связана исключительно с самим собой.  Это когда я ставлю спектакль, один. Вот это замечательное состояние я и называю «спрятаться под одеяло», когда есть возможность немного отстраниться от реальности… Есть же понятие «башня из слоновой кости». Другое дело, что скрываться в этой самой башне – не в природе русских художников.

– Лев Толстой не прятался...
– Кстати, о Толстом. Многие из тех, кто сегодня желает быть оскорбленным, забывают, что Толстой, между прочим, был отлучен от церкви.  Я все жду, когда об этом вспомнит кто-нибудь из отцов церкви, которые в своих высказываниях ссылаются на Толстого. Они и близко не должны подходить к Льву Николаевичу, который официально был предан анафеме во всех церквях. Но нет, об этом все забыли – революция будто бы все списала.

– У нас короткая память.
– У людей вообще короткая память, но у России особенно. Мы постоянно крутимся вокруг одних и тех же вопросов.

– Типа Европа мы или Азия?
– Можно было бы уже успокоиться – давным-давно стало понятно, что наша национальная особенность такова, что мы одной ногой находимся в Европе, а другой – в Азии. И глупость – перетягивать Россию в одну или другую сторону. Другое дело, что эта глупость у нас всегда приобретает формы ужасающе агрессивные. И сейчас происходит то же самое, что было сто лет назад.

– То есть вы  не плачете о «России, которую мы потеряли».
– Это заблуждение. Мы действительно потеряли много, но и отвратительного было немало. Вот поразивший меня пример: в 1905 году некоторые так называемые либеральные представители в своих телеграммах японскому императору посылали поздравления по поводу блестящей победы над русским флотом. Это как?! А сегодня разве не то же самое? А черносотенное мракобесие, которое захватило тогда Россию и которое активно начало проявляться сейчас?

– Вот мы с вами и вышли на «Тангейзера». Скажите –  не как художник, а как человек воцерковленный, – оскорбляет  постановка Тимофея Кулябина чувства верующих?
– Я думаю, что нет, не оскорбляет. Я мог бы иметь какую-то претензию к постеру, который возникает на сцене в определенный момент (на постере Иисус оказывается распят в причинном месте у Венеры. – Ред.) Вот здесь, мне кажется, есть перебор. В провокациях на такую тему очень трудно не перейти тонкую границу действительно недопустимого. Но, кстати, постер был практически сразу снят. А в остальном я не вижу ничего оскорбительного. Не говоря уже о том, что театр – все-таки сугубо светское учреждение, не надо переносить на него религиозные функции. 

Да и вообще мне кажется очень странным стремление «оскорбленных» отождествить Иисуса Христа с очень упитанным оперным певцом с холеным лицом, который в прологе поправляет парик. Как можно не понять, что это не образ Христа, а лишь актер, который, по замыслу Тимофея Кулябина, играет его в фильме героя оперы Тангейзера?

Знаете, в свое время я готовился ставить «Бориса Годунова» и обратил внимание, что в партитуре у Мусоргского в начале партии летописца Пимена стоит три piano, то есть старец должен петь практически шепотом. Но традиционно на сцену выходит бас с животом и начинает голосить на весь театр: «Еще одно последнее сказаньееее…» Примерно такой же нарочито оперный Христос в новосибирском «Тангейзере». После всего этого я изумляюсь, какое же тогда представление о Христе у наших «оскорбленных»?

Но главное здесь даже не это. А то, что на самом деле никакого обсуждения спорности ситуации не было. По сути, «Тангейзер» – повод для демонстрации той «охранительной» тенденции, которая сегодня складывается в стране. В конце концов, что такое разрыв контракта с директором Новосибирского театра Борисом Мездричем?

– Минкульт может разорвать с ним контракт в любой момент.
– Учредитель, а таковым является Минкульт, может разорвать контракт с директором театра, с худруком в пять минут, безо всяких объяснений, когда и где угодно.

– То есть вы как худрук все время находитесь в унизительной позиции?
– Да, это унизительно. И это при том, что я лишен права сформировать состав труппы, не могу расстаться со штатным сотрудником. Если что – дело доходит до судов. А здесь, пожалуйста: не устраивает худрук или директор – до свидания. Но бог с этим, в конце концов, мы сейчас не об этом говорим. Меня волнует конкретное кадровое решение, принятое в отношении Бориса Мездрича, как резолюция Минкульта, что допустимо в искусстве сегодня, а что – нет. Значит, с территории дискуссий, разных мнений, столкновения противоположных эстетических взглядов, полемики все перешло в сторону «разрешено» или «не разрешено».

– Вы знаете, чего боятся чиновники от Минкульта?
– Ну, это вопрос из разряда «Что делать?» и «Кто виноват?». На самом деле, к сожалению, спустя четверть века мы возвращаемся к цензуре. Это очень обидно.

– Вы откуда ведете отчет – с времени, когда цензура кончилась?
– С 1987 года. Я тогда руководил московским Театром имени Ермоловой. Буря, которая разразилась на обсуждении спектакля по пьесе Мрожека «Эмигранты», закончилась отменой театральной цензуры вообще. Но сейчас мы видим, что все возвращается на круги своя. При том что по конституции все нормально – в стране нет никакой цензуры. Но фактически создание любого произведения искусства может оказаться порицаемо «свыше». Конечно, это настораживает.
Я вообще не сторонник того, чтобы давать повод желающим оскорбиться. Но кто знает, что им может не понравиться завтра? Творить с бесконечной оглядкой на них? Ведь что такое сочинение спектакля, в конце концов? Это сочинение нового мира. И режиссер волен интерпретировать произведение, которое ставит. Режиссер не должен плясать на могиле автора, но он и не должен стоять перед ним на коленях. Режиссер должен следовать духу, но не букве. А требования неукоснительно следовать образцу убивают режиссерскую профессию, они делают ее бессмысленной, что противоречит общемировой практике последних полутора столетий.

– То есть, с одной стороны, чиновников от культуры и церкви пытаются «держать и не пущать». Но есть и другая тенденция: художники идут на провокацию ради провокации. К примеру, в спектакле электротеатра «Станиславский» «Анна в тропиках» героиня на сцене справляет малую нужду. Зачем это?
– Пример, который вы привели, абсолютно отвратителен, он не имеет никакого отношения к искусству. Но как зритель может отличить пошлое от не пошлого? Понять, когда в своей трактовке режиссер следует за автором произведения, а когда все переворачивает с ног на голову? Ключ – в повышении уровня зрительского восприятия. А это уже вопрос образования. И вместо того чтобы заниматься этим, государство вдруг начинает заниматься разделением на «наше» и «не наше» искусство, что идеологически возможно финансировать, а что «пусть выживает само».

– Как заметил министр культуры, «пусть расцветают сто цветов, но поливать мы будем только те, которые нам полезны».
– Понятно, что «внеподдерживаемым» окажется все современное, по определению провокационное, рисковое искусство.

–  В Минкульте уже закрыли отдел по современному искусству.
– Совершенно верно. А как без этого жить? Развиваться? Да, на этом пути возможны перегибы, ошибки, но это же поиск. Кто его будет финансировать? 

– По закону о меценатстве единственное, что может получить меценат в благодарность от театра (музея, библиотеки и т.д.), – именную табличку в фойе.
– Увы, этот закон, принятый нашей Думой этой осенью, абсолютно несерьезен. Я был членом рабочей группы, разрабатывавшей «Основы государственной политики в области культуры». Было очень много дискуссий, даже стычек, потому что первый вариант Минкульта оказался совершенно неудобоваримым: мол, мы не Европа, толерантность нам не нужна, и все в таком духе. Но в итоге мы пришли к сбалансированному варианту, который президент подписал в декабре 2014 года. Но сейчас у меня возникает ощущение, что все наши споры, дискуссии оказались напрасными: Минкульт одним увольнением Мездрича зачеркнул этот документ. Ведь смысл его и заключался в том, чтобы прописать политику в области культуры. Если же эта политика не прописана, то каждый чиновник действует в меру собственного разумения.

На разработку стратегии «Основ» был отпущен срок до конца апреля. Честно говоря, эта скоротечность меня пугает. Во-первых, потому что сейчас обстановка по сравнению с декабрем решительно изменилась. А во-вторых, есть опасение, что чиновники выполнят это поручение президента исключительно формально.

– Насчет тенденций. В Москве повально назначают директорами и худруками театров актеров. Евгений Миронов, Сергей Безруков, Олег Меньшиков. Только что в директорское кресло Театра на Таганке села Ирина Апексимова. Правильно ли это?
– По-разному бывает. Понятно, что не каждый актер, да и не каждый режиссер, может быть руководителем: здесь требуется особое мышление стратега. Но на самом деле это не тенденция –  а «так получилось».

– В смысле?
– Олег Меньшиков был назначен главой Театра имени Ермоловой, потому что привел с собой спонсоров. Та же история с режиссером Борисом Юханановым, возглавившем Театр имени Станиславского, – с ним пришли не городские деньги.

– Иначе говоря, они купили себе место?
– Я бы не стал именно так эти назначения трактовать. Прекрасно, когда художники могут привлечь частный капитал, чтобы решать вопросы культуры. Решаются ли по-настоящему художественные задачи – это другой вопрос. Хочу добавить, что Меньшиков на спонсорские деньги произвел ремонт театра и полностью перестроил театр Юхананов – это, конечно же, большое облегчение бюджету. К слову, назначивший и Апексимову и Меньшикова Сергей Капков, который только что ушел с поста главы Комитета по культуре Москвы, был на своем месте, своими радикально-энергичными мерами, я считаю, он много сделал для города.

– «Радикально-энергичные меры» – такие слова не услышишь в адрес культурной политики Петербурга.
– У Петербурга очень серьезный, с моей точки зрения, потенциал, который еще дремлет. Покрыт такой ряской провинциальности.  Город долго находился в сознательно опущенном положении, когда из столицы хотели сделать обыкновенный индустриальный город. Столичная форма осталась, а содержание сошло на нет. И сейчас как раз такой момент, когда эту ряску можно всколыхнуть. Но для этого нужно четко расставить приоритеты, определить стратегию и понять, а что же нужно Петербургу в плане культурной политики. А для этого нужны креативные мозги. А пока таковые не привлечены, все идет по накатанной. И вообще, у меня ощущение, что все живут с мыслью: ну проживем от одного мероприятия к другому – и хорошо. Или по Тютчеву: «День пережит, и слава богу». Но этот путь приводит только к тупику.             

Елена БОБРОВА











Lentainform