16+

«Собчак принял решение возглавить Ленсовет в моей квартире»

29/05/2015

«Собчак принял решение возглавить Ленсовет в моей квартире»

Николай Беляк, создатель Интерьерного театра, в 90-е был активным участником городской политической и неполитической жизни: провел первый в Петербурге карнавал, ставил спектакли на руинах храма… Но времена изменились – про Беляка почти не слышно, хотя его театр по-прежнему существует. На что может и на что не может идти художник в отношениях с властью, режиссер рассказал «Городу 812».


          – Вы начали работать режиссером еще в семидесятые годы. Многие говорят, что мы уже в советское время вернулись. Но что-то же изменилось?
– Очень многое изменилось. Возникла новая социальная реальность. При советской власти в городе было всего девять драматических театров и каждый главный режиссер утверждался в Москве в ЦК КПСС, а так называемые очередные – в обкоме и горкоме партии.

Выпускники театральных вузов считались молодыми режиссерами лет эдак до сорока. Они либо сидели без работы, либо организовывали детские драмкружки, либо работали со студентами в самодеятельных коллективах. Некоторые из них ездили по стране и зарабатывали разовыми постановками спектаклей в провинциальных театрах. Но для этого надо было иметь знакомых главных режиссеров в этих театрах или в Министерстве культуры, или кого-то, кто бы порекомендовал на постановку.

Главное, что, получив диплом режиссера, не будучи членом партии или чьим-то родственником, или откровенным приспособленцем, почти невозможно было реализовывать свою творческую программу, помимо накатанных социальных сценариев. Лично мне в свое время вовсе не в качестве шутки предлагали сменить фамилию Беляк на Красняк и поставить что-нибудь про революцию…

– Сейчас стало лучше или хуже?
– Я не берусь судить об общей театральной системе. В каком-то смысле я остался в андеграунде, в маргинальном пространстве, и по-прежнему чувствую себя неформалом. Мой театр изначально возник на других условиях, без первоначального вклада, без какого-либо театрального помещения. В том числе вопреки официальной театральной среде. Свои первые проекты, связанные с реализацией постановок в городских интерьерах, я осуществлял на деньги родителей, друзей, почитателей – артистов, литераторов, ученых и так далее. Например, на постановку пушкинского «Моцарта и Сальери» в Юсуповском дворце в 1986 году я взял большую сумму в долг, сумму, которую ежемесячно отдавали, скидываясь из своих зарплат, мои единомышленники.

– А деньги вернулись?
– Нет, они на это и не рассчитывали. Но, к сожалению, и проект полноценно осуществить не удалось. Дело окончилось генеральной репетицией.

– Театр появился потом?
– Театр был учрежден в 1988 году приказом Управления культуры как экспериментальный театр-студия на полном хозрасчете, самофинансировании и самоокупаемости, считаясь при этом государственным театрально-зрелищным предприятием. В течение года я со своими соратниками ежедневно встречался в проходной комнатушке, куда нас пустил учредитель. Мы обсуждали творческие планы, искали помещение для репетиций и деньги на первую постановку.

И вот благодаря каким-то личным знакомствам со швейной фабрикой «Первомайкой» («Первомайская заря», шило женскую одежду. – А.М.) театр заключил договор на спонсорскую помощь с условием, что в своем первом спектакле мы найдем способ рекламировать их швейную продукцию. Мы даже придумали, как это сделать в выбранной нами для постановки шекспировской пьесе.

Деньги по тем временам мы получили немалые. Однако получив их, на радостях стали делать не спектакль, а театр. Друзья из Музея-квартиры Пушкина пустили нас временно пожить в освободившихся от жильцов помещениях в Доме Державина. Мы набрали труппу, организовали производственные цеха, купили нужную аппаратуру, наняли мастеров: бутафоров, портных и так далее. Пошел репетиционный процесс, придумывались декорации. А в результате на всё, что мы задумывали, денег не хватило. Мы попросту не рассчитали. У нас не было никакого опыта проектно-финансовой деятельности, тем более что мы начинали с нуля.

– И что сказали спонсоры?
– Подали на нас в суд и вернули себе все деньги.

– А за счет чего вы их вернули, если  ничего не сделали?
– Ну, параллельно мы делали многое другое. И к тому времени мы добились решения Ленгорисполкома о предоставлении Интерьерному театру помещения в доме на Невском, 104. Помещение было полуразрушенным, и мы умудрились получить у города деньги на ремонт. Вот эти-то деньги «Первомайка» отняла у нас через арбитражный суд. А история ремонта оказалась отдельной авантюрой. Тоже поучительная история, о которой как-нибудь надо будет рассказать.

– Значит, хозрасчет не получился?
– Не получился.

– Тем не менее театр существует 25 лет. Как?
– В первые годы работала схема, которую предложили московским театрам-студиям, – безналоговое существование при театрах коммерческих структур, которые свой процент отдавали театрам. Так при нашем театре несколько лет существовали строительное подразделение, команда психологов-консультантов, которая работала на хоздоговорах, и так далее. Этого нам хватало тогда и на минимальные постановочные затраты, и на минимальную заработную плату. Эти средства позволяли держаться на плаву, но больших проектов, конечно, осуществить было невозможно – небольшая концертная деятельность, камерный репертуар в интерьерах ленинградских музеев…

В 1991 году по инициативе небольшого парижского театра «Ля Фабрикс» возник грандиозный совместный проект, посвященный театральному авангарду 1920-х годов. Он был осуществлен на французские деньги. Премьера состоялась во Дворце спорта «Юбилейный». На этом проекте театр заработал немного денег, благодаря чему возникла коллекция карнавально-мистериальных костюмов – метафор петербургской скульптуры и архитектуры. С этими костюмами мы собирались участвовать в Венецианском карнавале и даже побывали в Венеции накануне августовского путча 1991 года. Но эта история тоже требует своего отдельного повествования.

– В конце 90-х вы еще проводили, кажется, карнавал на Невском проспекте.
– Да, в ночь с 21 на 22 июня 1997 года Интерьерный театр провел первый Петербургский карнавал, в котором участвовало около ста тысяч горожан и гостей города. Инициатива принадлежала не только Интерьерному театру, но и персонально таким людям, как Галина Старовойтова,  поэт Виктор Кривулин, и другим. Предполагалось, что карнавал будет основательно подготовленным общегородским мероприятием, что готовиться к карнавалу, делать для себя костюмы, участвовать в карнавальных акциях будут петербуржцы, чтобы это в принципе отличалось от организованных сверху первомайских шествий советских времен.

Сама идея такого карнавала давно витала в воздухе. О Петербургском карнавале мечтали и Полунин, и Шемякин, и многие другие.

К сожалению, власти города не пошли навстречу инициативе созданного оргкомитета. Карнавал демократичен, а демократии в городе к 1997 году при губернаторе Яковлеве уже не было.

Несколько месяцев в процессе подготовки карнавала, в ожидании решения губернатора и обещанных спонсорских средств я придумывал  один сценарий за другим. И вот, наконец, в назначенный день, не имея ни разрешения властей, ни какого-либо финансового ресурса, мы вынуждены были выйти на Невский проспект и сделать то, что мы сделали. Пятьдесят карнавальных костюмов Интерьерного театра, примерно столько же подготовившихся к карнавалу костюмированных горожан, десять ассистентов без всяческих средств связи, члены оргкомитета и, в конечном итоге, стотысячная толпа с девяти вечера до шести утра играли с Городом на Невском проспекте, на Дворцовой площади, на набережной Невы и вокруг Медного всадника. Это был настоящий праздник. При этом ни одной перевернутой урны или скамейки, ни одного разбитого стекла, ни одного агрессивного инцидента. Очень поучительная история.

– В 1987 году вы поставили «Пир во время чумы» в руинах церкви на Смоленском кладбище. Получается, вы предвосхитили Pussy Riot?
– Это я понимаю как провокационный вопрос. Никакого Pussy Riot мы не предвосхищали. И я не хотел бы здесь сейчас обсуждать их акцию.

– Разве это не кощунство – лицедействовать в храме?
– Это лукавая постановка вопроса. Вы же прекрасно понимаете, что надругательство над церковью Воскресения произошло еще в 1930-е годы со стороны советских властей, когда из усыпальницы, находящейся в церкви, были выброшены останки мучеников, захороненных там во время революции, и сама церковь была осквернена и закрыта. В ней, кстати, до этого разрушения отпевали в 1921 году Александра Блока. А уже в 1987 году в церкви планировали разместить насосную станцию для обслуживания какого-то промышленного предприятия. Внутри храма были установлены железные конструкции, а по кладбищу уже начали прокладывать трубы.

Как раз  в это время в городе проходила Всесоюзная конференция по спасению отечественных памятников истории и культуры. И  по инициативе  Дмитрия Сергеевича Лихачёва ленинградской группе «Спасение» было предложено обратить внимание на судьбу церкви, от которой остались руины. И акция, которую организовал там для участников конференции Интерьерный театр, была не спектаклем, а высказыванием. И пушкинский текст «Пира во время чумы» был выбран именно потому, что безумие этого пиршества ярче всего отражало ту трагическую катастрофу, на грань которой нас поставила советская атеистическая культура. И в результате этой акции храм был спасен.

– А церковь поблагодарила?
– Во всяком случае, никаких претензий высказано не было.

– Вы дружили с Галиной Старовойтовой, другими демократами первой волны. Как  думаете, в чем была их ошибка? Почему они проиграли?
– Я думаю, что они недооценили степень искалеченности сознания людей и вообще недооценили саму государственную систему, недооценили номенклатуру. Не имели организационного опыта, во многом были непоследовательны и наивны. А главное – не поняли вовремя, что так называемая перестройка была всего-навсего процессом передачи власти от «беленьких» – «черненьким».

– То есть?
– Это когда коммунисты-хозяйственники, занимавшиеся реальной черной производственной работой, вступили в экономический конфликт с коммунистами-комиссарами, идеологами, которые работали в обкомах и горкомах. Это когда продвинутые комсомольцы вступили в конфликт с коммунистической геронтократией. Происходило переструктурирование системы, ее модернизация. И в результате эта система оказалась более оснащенной, чем новые демократические структуры. Да и среди так называемых демократов было очень много приспособленцев и, конечно же, бывшей номенклатуры.

– Но ведь именно демократы породили Путина. Разве не так?
– Ничего подобного. Если кто и породил Путина, то это та самая номенклатурная интеллигенция. И общий коллаборационизм, свойственный либеральным интеллектуалам.

– Собчак помогал вашему театру, а Яковлев нет. Почему?
– Это связано со случайными ситуациями.

– Большой секрет?
– Совсем нет. Согласие баллотироваться в депутаты Ленсовета Собчак дал в моей квартире – я жил тогда на Караванной улице. Собчак выступал на большом митинге на Дворцовой. Было холодно. После митинга решили пойти ко мне, так как я жил недалеко. Инициатором встречи был Алексей Ковалев. Тогда состоялся разговор – мы уговаривали Собчака вернуться из Москвы в Ленинград, баллотироваться в депутаты, чтобы потом возглавить Ленсовет. Это был 1990 год. Мы его все-таки уговорили. Когда-нибудь в мемуарах расскажу об этом подробно. Сейчас упомяну только то, что я со своей стороны сделал все, чтобы Собчак согласился сделать председателем исполкома Щелканова. Я не знал Щелканова лично, но видел его выступления по телевизору, и он производил на меня впечатление глубоко порядочного, чистоплотного человека и настоящего демократа.

– Яковлев вас не любил, потому что вы были близки с Собчаком?
– Нет, не поэтому. Была такая организация «Выборы-90». Однажды мне позвонил некто, представившийся помощником Яковлева, который возглавлял тогда Нежилой фонд, и попросил походатайствовать перед Алексеем Ковалевым о включении в этот блок Яковлева. При этом сказал, что Яковлев со своей стороны сделает все, чтобы Интерьерный театр получил помещение, которого мы тогда не имели. Я ответил, что не торгую депутатскими местами. С этого начались мои отношения с будущим губернатором Яковлевым.

– В дальнейшем у вас не получилось наладить отношения с властью?
– Проблема заключается в том, что и тогда и сейчас я считаю, что не художники должны налаживать отношения с властью, а власть должна налаживать отношения с художниками, ибо они – на время, а мы – навсегда.

– Некоторые режиссеры любят повторять слова Мольера: «Ради театра я готов на всё»,  и поступают согласно им…
– Мольер говорил это, целуя башмаки Людовику. Но понимаете, какая штука? Королю, возможно, я и поцеловал бы башмак, если бы, конечно, верил в то, что он помазанник божий, а вот бюрократическому представителю системы – нет.

– Ваш театр небольшой…
– Но мы мечтали стать большим театром.

– Вас не смущает, что он мало известен в городе?
– Сейчас он малоизвестен. Театр возник в то время, когда мы много и активно работали с петербургским мифом, городом, его улицами. В какой-то момент это стало невозможно, потому что было сделано все для того, чтобы этого не было. И театр перешел в маргинальное состояние. Сейчас постепенно, по мере создания репертуара, взросления молодых артистов, он разогревается. С другой стороны,  сейчас другое время: раньше было достаточно одной публикации о новом спектакле, чтобы возник резонанс.

– Труппа  большая?
– Очень маленькая. В основном, это мои бывшие ученики из Театральной академии, и еще есть несколько пожилых артистов. Иногда приглашаю артистов из других театров.

– В театры ходите?
– Редко.

– И какие впечатления?
– В Петербурге есть хорошие артисты.

– А режиссеры?
– Я бы так сказал: если бы у меня было поменьше своих проблем, может быть, я и увидел бы. У меня пелена на глазах. Я не объективен и не могу наверняка сказать, почему именно у меня заведомо прохладное отношение к большинству петербургских режиссеров.           

Андрей МОРОЗОВ











Lentainform