16+

«Когда куда-то едет русский, сразу понятно: либо пора валить, либо без разрешения ФСБ вернуться нельзя»

14/07/2015

«Когда куда-то едет русский, сразу понятно: либо пора валить, либо без разрешения ФСБ вернуться нельзя»

После двух лет жизни в Женеве в Россию вернулся журналист Олег Кашин. Практически одновременно в Петербурге был арестован управляющий оборонного предприятия «Заслон», который год назад заявил, что был похищен неизвестными, которые угрозами заставили его признаться в организации нападения на журналиста Кашина. Связаны ли эти события и что нового обнаружил в России Олег КАШИН, он рассказал «Городу 812».


            – Вы два года прожили вне России и вот теперь вернулись. Как так вышло и надолго вы теперь в Россию?
– Мой отъезд и возвращение – это семейные обстоятельства и ничего кроме семейных обстоятельств, и если бы мы с вами были литовцами, венграми, англичанами, кем угодно, это вообще не было бы поводом для каких-то рефлексий: люди ездят туда-сюда, живут, где им надо, никого это, в общем, не волнует. А когда куда-то едет русский – о, мы знаем, как это понимать. Все в курсе, что пора валить, все в курсе, что вернуться нельзя без разрешения как минимум ФСБ. На днях появились новости по делу о покушении на меня пять лет назад, и даже какие-то вполне реальные, не боты, мои знакомые меня просят: ну сознайся, что это звенья одной цепи, – ты вернулся, ты сказал, что Крым наш, твое дело раскрыли, это же все связано, да? 
 
Но мне как раз нравится эта иногда вынужденная (как сейчас), иногда нарочно играемая роль – произносить какие-то слова или совершать какие-то действия, которые в нашем российском контексте воспринимаются совсем не так, как воспринимались бы они в здоровом обществе. Моя двухлетняя поездка в Швейцарию по семейным обстоятельствам стала вот таким высказыванием – и на тему «пора валить», и на тему «пора возвращаться», хотя ни к тому ни к другому она не имела отношения. Надолго ли – ну вот черт его знает, я как родился в России, так и живу в ней, это можно назвать словом «навсегда», и никакие перемещения на это «навсегда», наверное, не влияют.
 
–  А на вас сильно повлияли эти два года в Швейцарии, ваши взгляды на происходящее в России сильно эволюционировали за это время?
– Думаю, все-таки повлияли. Вообще, человек из России, который где-то за границей живет, а сам что-то пишет о России и для России, – это довольно распространенная история, я таких людей много наблюдал, и, как правило, мне не нравится ни то, что они пишут, ни как они это пишут; есть риск перестать быть русским и не стать при этом иностранцем, то есть стать таким человеком дьюти-фри – ни там ни тут. Этого я применительно к себе очень боялся, а когда чего-то боишься, то оно на тебя в любом случае влияет, даже если ты сам этого не хочешь. Это первое, что приходит в голову. 
 
Остальное попроще – тоже многие через это прошли, когда за границей ты понимаешь, что слово «русский» – это твоя главная самоидентификация, первое, что имеет значение, когда ты представляешься. В России мы это или игнорируем или бежим от этого, прячемся за какие-то политкорректные формулы, но эти формулы не переводятся на другие языки. Русский – это русский. И это за два года стало для меня значить несопоставимо больше, чем до жизни за границей.
 
– Ваше возвращение сопровождают разговоры – говорят, вы «продались» каким-то образом власти. Наверное, из-за отношения к событиям на Украине. Война на Украине и крымская история ощущались из-за границы не так, как это воспринималось в России?
– Не знаю, как это ощущалось из-за границы, потому что в момент аннексии Крыма я находился в Крыму, но вообще я не думаю, что относился бы к событиям на Украине как-то иначе, если бы следил за ними из Москвы, а не из Швейцарии. У меня был и есть какой-то набор представлений по поводу Украины и отношений между ней и Россией, эти представления не всегда хорошо монтируются друг с другом, но, наверное, Украина – как раз тот случай, когда чем глаже формула, тем больше вероятность обмана или подтасовки, слишком сложная проблема.
 
 То есть с Крымом как раз проще всего – Крым я с детства считаю самой несправедливой территориальной потерей, какая только может быть. Считать Крым украинским – это выше моих сил, хотя я все понимаю и про референдум, и про наши войска в Крыму, и это, конечно, был довольно грубый захват территории со стороны России. Но вот бывает так, что население грубо захватываемой территории радо этому захвату и ничуть не сожалеет об уходе того государства, которое владело территорией прежде. Крымчан в момент аннексии я видел, и видел не только в Севастополе, и они были рады, я это готов засвидетельствовать в любом суде. 
 
Сами по себе российско-украинские отношения – это прежде всего советское наследие, другого у нас, по-моему, и нет. УССР, родина Хрущева и Брежнева, по сравнению с РСФСР всегда находилась в привилегированном положении, кагановичевская украинизация тридцатых, если мерить ее современной меркой, как минимум балансирует на грани этнической чистки в интересах украинцев. Советская власть относилась к УССР гораздо лучше, чем к тем территориям, которые сегодня называются Россией, и когда современные украинцы описывают тот период так, как будто это Россия их поработила, как Бельгия Конго, это немного обидно. 
 
И при этом – да, прежде всего Россия спровоцировала прошлой весной гражданскую войну на Украине, именно Россия несет основную ответственность за весь украинский кризис. Но относясь к обеим странам как к очень несовершенным обломкам Советского Союза и не более, я не могу сказать, что мне как-то жаль хотя бы одну из двух стран. Людей – да, жаль очень. Но только людей.
 
– И чем теперь все это закончится? Вы пессимист или оптимист?
– Оптимист, конечно. Мы большой и хороший восточноевропейский народ, просто на каком-то витке после 91 года где-то не там застряли, но пока ничего фатального не случилось, и когда-нибудь будет хорошо. Уйдет Путин, все будут долго удивляться – и как мы во всем этом жили, что за помутнение. Так всегда бывает после таких режимов, перспектива их крушения всегда заложена в них самих.
 
– Нет-нет, я скорее о событиях на востоке Украины. Верите ли вы, что война скоро закончится? И кого вообще считаете в большей мере за нее ответственным – Россию или Украину?
– Про ответственного я сказал – Россия, но у Украины почетное второе место, АТО можно было бы избежать, и решение ее начать было таким же преступным и ошибочным, как и решение Ельцина о войне в Чечне в 94 году. Там вообще много параллелей с нашей войной двадцатилетней давности, чем закончилась война у нас – можно посмотреть, но у Украины, наверное, на такое не хватит денег, поэтому не буду оригинален и скажу, что вижу Донбасс-2030 таким большим Приднестровьем. Реальное Приднестровье показало, что такая модель очень жизнеспособна и может существовать десятилетиями.
 
– Вы уезжали два года назад, спев на прощание на митинге на Болотной песню «Гражданской обороны» «Все идет по плану». И вот вы вернулись – что заметили: насколько сильно изменилась  страна за эти два года? 
– Ну вот как раз двухлетнее отсутствие – очень полезная штука, чтобы понять, что настоящих судьбоносных событий происходит гораздо меньше, чем кажется изнутри. У меня как раз самое сильное впечатление – я ничего не пропустил! Что казалось важным, этого просто нет. Ну вот два года назад все спорили про велодорожки и Капкова, ну и где теперь Капков? А так-то власть та же, какая и была. Причем я бы уточнил, я это всегда уточняю: этой власти больше пятнадцати лет, она ельцинско-путинская, она мне не нравится.
 
– То есть Россия, прямо по Салтыкову-Щедрину, никогда не меняется. А что вы думаете о том расколе, который некоторые наблюдают, на «либералов» и «патриотов», на те 86%, которые поддерживают Путина, и на всех остальных? Видите вы вообще в этом проблему?
– Повторю мысль, что мы нормальный восточноевропейский народ, у которого все будет хорошо. Было бы за Путина 50 процентов, это значило бы раскол, кошмар и гражданскую войну, а когда такая цифра стремится к ста, из этого следует только одно: она ничего не значит. А либералы и патриоты, то есть какое-то активное меньшинство, – ну логично, что в этой части общества идет какая-то идейная борьба. Хотя, строго говоря, именно идейной борьбы мне и не хватает – по-хорошему наш застой разумнее было бы потратить на конструирование каких-то вещей и проектов на будущее. Вот тупо сесть и написать сейчас налоговый кодекс для будущей России. Но всем почему-то интереснее про Бородая, можно ли с ним фотографироваться. Ну и ладно, значит, завтра будет труднее – но тоже не фатально и не страшно.
 
– В последние месяцы, особенно после убийства Бориса Немцова, мы видим, что российская оппозиция пытается оживиться и активизироваться. Навальный с Касьяновым собирают коалицию, из-за рубежа машет рукой Михаил Ходорковский, люди едут из Москвы и Петербурга на какие-то непонятные выборы в Калуге и Магадане. Что вы думаете об этой активности, считаете ли, что у российской оппозиции есть какие-то шансы на успех?
– Мне ужасно не нравится, что делает наша оппозиция. Она зачем-то ведет себя так, как будто вопрос только в том, чтобы по итогам каких-нибудь выборов в одном или двух провинциальных заксобраниях появилось по одному-два оппозиционных депутата типа как Немцов в Ярославле. По факту это обеспечивает только укрепление режима, потому что он получит возможность говорить и народу и Западу: вот, у нас даже оппозиция заседает в Костроме и Калуге, видите, какая у нас демократия. Проблема же не в региональных выборах. Проблема в конституции, проблема в суперпрезидентском режиме, проблема в силовом и судебном аппарате, подконтрольном только Кремлю. И по кремлевским правилам эту проблему точно не решить. Я не знаю, что делать, и если вдруг кому нужен мой совет по этому поводу, я скажу: занимайтесь собой. Образовывайтесь, зарабатывайте, уезжайте, в конце концов. Время надо тратить на какие-то понятные и конкретные вещи, а не на чужие игры. Пока так, а дальше посмотрим.
 
– Вот вы говорите: нужно заниматься собой. А если конкретно о вас – чем вы планируете в ближайшее время заниматься, где будете работать, чего попытаетесь достичь? 
– Когда в 2012 году меня уволили из «Коммерсанта», я очень по этому поводу страдал: где найти работу, какая это должна быть работа? И, наверное, до какого-то момента жил с этим ощущением: вот, это временно, потом найду работу, а пока пишу колонку туда, сюда и еще вон в то издание. В какой-то момент понял, что это и есть моя новая работа, для меня это стало открытием, довольно приятным. Теперь я колумнист, иногда даже вполне популярный. В этом смысле у меня планов на ближайшее будущее нет, ничего менять не хочу.
 
– За то время, что вы были не в России, у вас вышли две книжки. То есть вы себя воспринимаете уже как литератора, а не журналиста?
– Я стал, а точнее продолжил писать художественные книги: первую написал в 2010 году, потом уже в Швейцарии вернулся к этому занятию. Оно мне нравится, вышло еще две книги, сейчас пишу уже четвертую. Вижу недостатки по сравнению даже со своими колонками, до совершенства в этом жанре мне еще далеко, но я к нему стремлюсь. Художественное осмысление происходящего в России сегодня, я убежден, очень часто может быть более адекватным, чем журналистское или политологическое. В конце концов, мы литературная страна, и вот такая личная программа на ближайшие годы – чтобы на вопрос, кто такой Кашин, люди, не задумываясь, отвечали, что есть такой писатель.
 
– Хочется задать еще один вопрос: если вам нужно было бы выбрать одно слово, описывающее Россию в 2015 году, что бы это было за слово?
– Слово 2015 года, я думаю, «война». И та, которая в Донбассе, и холодная, которая внутри общества, и гражданская, которая возможна, и какая еще угодно. Меня в свое время ругали за формулу «некоторым городам идет быть разрушенным» – о пятиэтажках Донбасса, но я бы ее повторил: у нас в жизни сейчас слишком много того, чего не жалко, слишком много того, чему пошло бы быть разрушенным. И как из этого ощущения выбраться, я не представляю.                

Егор СЕННИКОВ








Lentainform