16+

«Даже армия оставшихся знатоков не будет знать о Петербурге половины того, что знал о нем  Герасимов»

06/09/2015

«Даже армия оставшихся знатоков не будет знать о Петербурге половины того, что знал о нем  Герасимов»

Наша привязанность к месту жительства очевидна, но непонятна. Или так: загадочна, но не для всех. Для гения места (так с древности греки называли духа-покровителя и защитника домашнего очага) наша связь с местом, где мы живем, вовсе не бином Ньютона.


У Петербурга такой гений был еще совсем недавно, был, а теперь нету. Потому что  умер Владимир Васильевич Герасимов, краевед (жуткое слово, правда?) и историк, не дававший свалиться в забвение ничему происходящему в нашем городе все 300 лет. Гений места, чего уж там.
 
Герои некрологов похожи друг на друга, они умнее, лучше и талантливее тех, кто здесь пока остался, это закон жанра. Но Герасимов и при жизни был лучшим, мне не дадут соврать те, кто слышал его, – армия оставшихся знатоков не будет знать о Петербурге половины того, что знал о нем  Герасимов. Любому, кто хотел понять таинственную связь своей жизни с нашим городом, он, с небольшими перерывами на сон и питье, помогал разгадать загадку этой связи. Иногда получалось. Создатель наградил Герасимова талантом, профессиональным обаянием проповедника, абсолютным знанием русского языка и невероятной, божественной памятью. Не уставая и не спотыкаясь, он бродил  со своими устными рассказами в трех веках петербургской жизни и с удовольствием брал попутчиков. Жаль, что не было с нами министра Мединского или хоть кого, отвечающего за культуру: эти экскурсы не давали вернуться к прежней жизни без понятия. Даже Татьяна Никитична Толстая, не чужой человек Петербургу, отмечаясь по этому печальному поводу, с удовольствием вспоминает герасимовскую экскурсию тридцатилетней давности. Ее восторги только несколько омрачила оливковая бледность Герасимова, которую она помнила и приписала болезни неумеренного потребления спиртных напитков, что никак не сказалось на качестве экскурсии. Про неизгладимое впечатление – это она права, а про болезнь печени – нет. Такой действительно оливковый загар был у него смолоду, и вообще он был одним из первых факультетских красавцев, практически неотразимым при своей откуда-то взявшейся средиземноморской красоте.
 
Мы были знакомы давно, и я, мало чего понимая в человеческой индивидуальности, знакомила его со всеми своими редакторами, стараясь пристроить его к какой-нибудь рубрике. Пыталась забивать гвозди микроскопом.
 
Амплуа гения места неповторимо. Трудно не поддаться обаянию текста Довлатова, но, пожалуйста, не считайте Митрофанова из «Заповедника» вылитым Герасимовым. Сам Герасимов справедливо считал, что этот образ даже как шарж не тянет. 
 
А вот Лосев,  когда переводил на русский эссе Бродского «Меньше самого себя» ( у нас его зовут «Меньше единицы»), наткнулся на абзац, который напомнил ему Герасимова.  Он спросил Бродского, не Герасимова ли тот вспоминает, и получил ответ, что да, конечно, Герасимова в первую очередь.
 
А абзац такой: «Никто не знает литературу и историю лучше, чем эти люди… Для них цивилизация означала больше, чем ежедневный хлеб и еженочное объятие… Это было единственное поколение русских, нашедших себя». (Впрочем, если вас интересует этот абзац без купюр, прочитайте эссе сами, я боюсь композицию обрушить.)
 
Бродский посвятил Герасимову стихотворение «Стрельна», хотя вместе они там ни разу не были. Просто захотел – и посвятил. Но как всегда бывает со стихами Бродского, они стали пророческими: последний дом, где жил Герасимов после Коломны, стоит на пороге Стрельны, прямо за этим домом Стрельна и начинается. Там Герасимов и умер то ли 18, то ли 19 августа. Этого никто не знает.                

 

Ирина ЧУДИ











Lentainform