16+

Житель Васильевского острова — какой он?

23/10/2015

Житель Васильевского острова — какой он?

Маленький продуктовый магазин был отнюдь не безымянным. При входе висело название «Голодай». Владелец не видел двусмысленности: для аборигенов Голодай – в первую очередь прежнее название острова Декабристов, и только потом глагол.


        Я родился здесь – в Институте акушерства и гинекологии имени Отта  на Менделеевской линии. До какого-то времени остров присутствовал в моей жизни именно как это большое здание, про которое мама всегда так и говорила: «А вот здесь ты родился».

Васильевский есть в детских воспоминаниях: в ДК имени Кирова, здании, похожем на подводную лодку, работал «Кинематограф». Так назывался этот кинотеатр, где показывали  старые фильмы. Сюда мама повела меня на диснеевские мультфильмы – те классические мультфильмы с Микки-Маусом и Дональдом. Мультфильмы назывались трофейными, и пленка была уже порядком засмотрена и заезжена, однако эти царапины и шум шли им только на пользу и добавляли очарования. Свой детский восторг через много лет я попытался передать своим детям и когда  увидел на рынке те самые мультфильмы конца 1930-х, сразу же купил два диска. Уже лет десять смотрим. Оказалось, что DVD можно тоже засмотреть. Время сейчас другое, так что царапины и полосы превратились в битые пиксели и рваный звук.

Здание Двенадцати коллегий тоже из детства. «Главное здание». Мама или папа – они работали в университете – часто говорили так: «Я сегодня в главном здании». Когда я впервые оказался в его 400-метровом коридоре, то понял: это оно и есть, главное здание. Оказывался я там часто. В актовый зал университета каждый год ходил на праздник детской книги. По весне в Ленинграде устраивали встречи с писателями и художниками и обязательно дарили книгу.

Однажды выступали писатель Воскобойников и художник Беломлинский. Пока Валерий Воскобойников что-то рассказывал, Михаил Беломлинский поглядывал в зал и быстро-быстро что-то рисовал. «Художник все время рисует, – сказал он, выйдя к микрофону. – Вот сейчас я, например, набросал кое-кого из зала». И показал меня. Огромный лист, и во весь лист углем мое лицо. А другой лист – мой товарищ Юра. Восторг и счастье. Великий художник – а для своих набросков выбрал нас.

Набравшись наглости, после выступления мы пробились через толпу и выпросили свои портреты. Только все думал: если мы забрали у художника его рисунки, как же он сможет использовать их в своей работе? Забудет ведь, как мы выглядели. Сейчас Михаил Беломлинский живет в США, а его набросок лежит у мамы.

Папа работал на факультете со смешным названием ФРЯКИ (факультет русского языка как иностранного) и взял меня, младшего школьника, на занятие. Я сидел на задней парте, взрослые иностранные студенты обсуждали с папой сложные вопросы русской грамматики, а поверх всего летал собачий лай. Псы из вивария соседнего факультета психологии подавали миру свои сигналы.

Мамина работа, старый химический факультет на Среднем проспекте, пропах наукой: старым мореным деревом столов и высоких табуретов, запахами растворов и химикатов. Оттуда я всегда уходил с подарками – пробирками, мензурками и бутылочками.

Хлоркой каждое воскресенье пахли и мои руки. В университетский бассейн я отходил практически все детство, раз в неделю по воскресеньям, мимо загадочного здания красного кирпича – старого корпуса для игры в мяч. Кладка образовывала на торцах зазубрины – и на здании все время тренировались альпинисты. Руки пахли хлоркой, волосы были влажными, но это не страшно, потому что уже весна и тепло и можно посмотреть, как по стене карабкаются бесстрашные люди.

Мой бесстрашный поступок тоже связан с островом. Я был уже студентом и в гостях у своего лектора (а он жил в Лахте) смотрел в окно на Васильевский. Дело был зимой, морозный воздух был прозрачен, а до другого берега рукой подать. Айда по льду – и вдвоем с другом мы отправились в путь. Дорога была долгой, не час и не два, а когда мы дошли до открытой воды (оказалось, зимой маленький ледокол ломает лед в фарватере), поняли, что надо что-то решать. Или два часа идти обратно или пробиваться вперед. Нашли место, где льдины стали вплотную друг к другу, перекинули сумки, потом со льдины на льдину перебрались сами. Поступок, конечно, никакой не бесстрашный, а просто безрассудный. Но что было, то было.

Я живу на острове Декабристов уже семнадцатый год. Здесь после свадьбы мы снимали нашу первую квартиру. Здесь родился мой отец и появились на свет мои дети. Здесь на линиях я учился водить машину, здесь в лифте мне дали по голове, и я оказался в больнице Ленина с сотрясением мозга. Следователь сказал, что некоторое время назад так же напали на режиссера Бортко, но и он и я хорошо отделались.

Не то чтобы я часто гулял по линиям. Сейчас даже чаще бываю на Смоленском кладбище, чем, скажем, на Большом проспекте. Так что если никуда не уеду (вдруг отправлюсь в далекое путешествие или стану работать на National Geographic), то и умру, наверное, тоже здесь. Во всяком случае, похоронят меня почти наверняка на Смоленском кладбище.              

Федор ШУМИЛОВ, фото saint-petersburg.ru











Lentainform