16+

Российский театральный режиссер рассказал, как коллеги травили его за поддержку Путина

05/02/2016

Российский театральный режиссер рассказал, как коллеги травили его за поддержку Путина

Екатеринбургский затворник, драматург и режиссер Николай Коляда уже больше четверти века считается «инфант террибль» отечественного театра. Его у нас постоянно ругают за чернуху в пьесах и за смелость постановок, но при этом никакого другого автора так часто не переводят на Западе. Себя Николай КОЛЯДА называет «солнцем русской драматургии» и на хулу иногда все-таки реагирует…


         – На вашем «Гамлете» многим зрителям становится нехорошо, когда вы в роли Тени отца Гамлета облизываете хвост натуральной крысы, а в «Ричарде III» у вас и вовсе ползают две змеи. Вам нравится шокировать зрителя? Это кредо такое?
– Это не кредо, а знание психологии человека. Люди работали восемь часов, пришли в театр. Может, перед началом коньячку выпили в буфете. Потом сели в мягкие кресла, выключился свет, тепло, уютно, и тут на сцене начинается тоска и занудство. Человека невольно тянет в сон – это нормально. И чтобы не спал, надо каждые 3 секунды его выбивать из этого уютного состояния. А потом уже зритель потихоньку втягивается в происходящее и начинает понимать смысл… Главное, чтобы он в театре «испытывал сильное душевное волнение». А то как-то спрашиваю знакомую: «Ну что, сходила в театр?» – «Да, ж…па страшно заболела». Вот и все впечатления.

– В «Ричарде III» народ у вас – сплошная биомасса. То есть в споре, кто делает историю – народ или личность, вы делаете ставку на личность.
– Не знаю насчет того, кто делает историю, знаю, что народ – не быдло, как считают некоторые. Другое дело, что обычно он «безмолвствует», но это от слабости. Вот мои папа-мама всю жизнь поднимали целину в Казахстане, вкалывали, как проклятые, а жили в нищете. И так было у всех в нашей деревне Пресногорьковка – казахов, русских, хохлов, цыган, немцев, корейцев, кто в ней только не жил. И вдруг сказали им: «Целина была ошибкой партии». И что? Сейчас поля заросли бурьяном, хозяйство разрушилось. Жизнь моих родителей – ошибка? Так, что ли, получается? Но ведь они не на партию работали, и их не палками гнали, они просто работали. Им сказали, что делать, они и делали. А что, надо было идти на улицу бастовать? Да, они не бастовали, но это не значит, что они – быдло!

– В декабре у вас в «Коляда-театре»  состоялась премьера – «Весна советская», состоящая из отрывков известных наших оперетт. Это что, респект тому советскому прошлому?
– Да просто захотелось. Первые спектакли, которые я увидел, уже поступив в 73-м году в театральное училище, и были советские оперетты. Каждый день смотрел их – и все эти «Белые акации» у меня до сих пор на слуху. Великая музыка, заводная, сейчас такой нет. Ну и захотелось поставить про мою молодость.

А про респект прошлому… Вы же знаете, что сейчас в Екатеринбурге открыли Центр памяти Ельцина? Гигантский – кажется, 5 или 7 млрд стоил. Как говорили на открытии: «Мы закладываем традиции уважительного отношения к предыдущему президенту». А у меня одна мысль: эти люди не жили в 90-е годы, что ли? Не помнят того жуткого кошмара, в который нас ввергли все эти люди, в том числе Борис Николаевич? Который когда-то, кстати, жал мне руку, вручая знамя нашему театру.

– Отчего вам такая честь?
– А я был секретарем комсомольской организации… Наверное, нельзя плохо говорить о президенте России, но то, что было сделано со страной благодаря ему, я простить не могу. Не верю, что нельзя было найти иного пути. Опять же вспоминаю о своих стариках. Деревня-то в 20 км от границы с Казахстаном, и все 20 лет сплошное издевательство: таможенники, вначале одни, потом другие заставляют вываливать из машины все, что везешь родителям, – тряпки какие-то, пустые банки, которые мама просила для варенья. Обратно опять издевательства: то яйца нельзя вывозить, то сало, то лук, то картошку. И никогда не угадаешь, что в следующий раз окажется под запретом.  В 90-е годы постоянно не было электричества, вся деревня жгла лучины. Вот скажите, за что такое унижение? И в России было то же самое. У меня в 50-ти км от Екатеринбурга избушка, и вся деревня – пьют, воруют, убивают, дохнут. Приходишь на кладбище и видишь: молодые, молодые… Все дачи взломаны, выносят все, обрезают провода. Я свой дом просто не закрываю – бессмысленно. А все потому что у людей нет цели.

– То есть была бы идея – не пили бы? А что за великая идея? Типа коммунизм?
– Нет, я про простую: заработать денег, купить машину построить дом, обеспечить семью. А когда нет денег даже на курево, о какой морали тут размышлять?  Лишь единицы мужичков, которые несмотря ни на что чего-то там придумывают, не опускаются на самое дно.

– А говорят, что у нас духовная нация. Духовность, значит, не всегда проявляется?
– Помню, в Германии – я там долго жил – немцы любили поговорить про загадочную русскую душу. Но мне кажется, это все выдумки. Не знаю, может, все от природы зависит? Вот у вас в Питере под вашим низким свинцовым небом я так затосковал по солнцу! Это же как-то действует на психику людей. У нас в Екатеринбурге, правда, по-своему прибабахнутая погода: утром может быть 30 градусов мороза, а вечером яблоки расцветают!

– В Екатеринбурге удивительным образом  чего только не появилось в смысле современной культуры. Такая аномальная культурная зона.
– Да, там в 80-е годы будто какая-то энергия вырвалась наружу – когда появились Бутусов с его «Наутилус Помпилиусом», «Чайф», огромный отряд художников, танцевальные группы, от которых пошло движение современного танца. Современная драматургия в моем лице, а дальше уже мои ученики. Да, что-то произошло там, а отчего – черт его знает. Ведь в Перми, которая всего в шести часах езды от нас, ничего подобного не случилось. О ней всегда говорили: «столица деревень», такой она и осталась. Несмотря на ее роскошные дома, широкие проспекты. Ну деревня, и все тут! Когда нет почвы, нельзя насаждать культуру. Остается только ждать, когда само вырастет…
А, кстати, вы думаете, Питер производит впечатление столицы?

– Разве нет?
– Если судить, например, по публике, которая приходила к нам на спектакли, – 80% вменяемые, но на 20% смотришь и думаешь: вы с какой луны упали? Один, второй, третий похлопывали меня после спектакля по плечу и говорили: «А барахло ты привез!» Я что, выгляжу, как мужичок простой, к которому можно вот так подойти и припечатать запросто: «Говно ты, парень»? Или встать во время спектакля и, демонстративно громко топая ногами, пойти к выходу. Что это? Ну не нравится – досиди до антракта, не мешай другим людям, это же элементарное правило приличия.

– У нас театралы непосредственнее, наверное. Но вы же их сами провоцировали. А что – без провокации  сегодня невозможно сделать себе имя?
– Наверное. Я ведь тоже вначале, когда начал писать пьесы, своим крестьянским умом сообразил, что надо обратить на себя внимание. Забавно – когда у меня по всей провинции шли пьесы, Москва и Питер говорили: нет, мы знать не знаем и знать не хотим. До той поры, пока однажды Галина Волчек не пообедала с известным итальянским переводчиком Норманом Моццато. Она поинтересовалась, над чем он работает, и тот ответил: перевожу «Рогатку» Николая Коляды. А за полгода до этого обеда я вместе с «Современником» попал в одну заграничную турпоездку от Союза театральных деятелей, где и познакомился с Волчек. На прощание она сказала сурово: «Ну пришли мне свои пьесы». И надо полагать, тут же об этом забыла. Полгода лежали мои пьесы в «Современнике», никто их читать и не собирался. Но после обеда с Моццато, Волчек затребовала у своих: «А подать сюда этого Коляду!» Тут-то и выяснилось, что уже давным-давно у нее в литчасти пылятся мои пьесы. Она за ночь прочла пять штук и вскоре моя «Мурлин Мунро» была принята к постановке. Вот так я попал в столичный театр…

– Еще одно доказательство того, что слово иностранца для нас свято.
– Черт его знает, почему так. А почему у провинции пиетет перед Москвой? Почему если ты не привозишь эту «Золотую маску», то значит, театр твой говно? Неужели не понятно, что не может мой утлый кораблик соревноваться с ледоколом «Ленин» – Театром Вахтангова. Мы-то приезжаем на «Маску» со спектаклем «Фронтовичка», где декорация – 20 чурбаков на сцене и всё, а все хотят зрелища, плазменных экранов, зеркал...

– Вообще, не понимаю, как вы выживаете. Вот у нас бюджетные театры плачут, что господдержки мало.
– Делайте качественный продукт, тогда выживете. И для этого не надо гнать сплошь французские комедии и показывать голые задницы.

– Разве не  зрители этого хотят?
– Неправда. Не надо делать из народа быдло. Это они, театры, ленивые и нелюбопытные. Еще способ выживания – сократить штат обслуги, которая сидит за компьютерами и играет в косынку. У меня в театре все просто: не работаешь – иди отсюда. Я всех вижу – я же директор театра. И бухгалтер, и завхоз, реквизит сам добываю, порой в мусорные контейнеры заглядываю в его поисках. И пол в театре вместе со всеми мою. Все мои знают, что это наше общее дело, общий дом. Если в коридоре увидят на полу бумажку, у нас поднимут и выбросят в урну. И никто не скажет: «А, плевать, на это есть уборщица». Нет, в столичных государственных театрах народ совсем избаловался.

– Вас пару лет назад либеральные коллеги осудили за поддержку Путина. Это вас не образумило?
– Это произошло три года назад. Мне позвонили из правительства и пригласили войти в региональный штаб по поддержке Путина. Я согласился: а почему нет, если я и вправду за Путина? Но, боже мой, что тут началось! Орали, что я руконеподаваемый, что я предатель, что хуже меня нет на свете, чтоб я был проклят, на электронную почту посылали вирусы. Призывали моим спектаклям объявить бойкот – мы как раз в эти дни выступали с гастролями в Москве. Утром прихожу на репетицию, а театр обклеен портретами обцелованного Путина. В общем, дня три это продолжалось, я не выдержал, разозлился – не люблю, когда меня учат, – и объявил всем: «Будет так, как я хочу. Вам не нравится, а мне нравится. У нас свободная страна, за кого хочу, за того и голосую».  У меня вообще принцип всегда один: что хочу, то пишу, что хочу, то и ставлю, за кого хочу, за того и голосую. Я ни перед кем не кланяюсь.

Меня это здорово потрясло. Ведь среди этих людей были и те, которые годами уверяли меня, какой я замечательный, как они мне благодарны за то, за се…

– И чем дело в итоге кончилось?
– Прошел год, и со мной помирился один, другой. Тот, кто кричал про бойкот, пришел на мой спектакль, и мы расцеловались, как будто ничего и не было.

– Но вы им запомнили это?
– Конечно. Я никогда ни с кем не свожу счеты, никогда никому ничего не доказываю, но… Дружить предпочитаю с людьми, которые никакого отношения к театру не имеют. А все эти либералы или патриоты…

– А вы сами вроде патриот?
– А как я еще должен к России относиться? Я ее люблю, какая бы она ни была. И я могу про нее говорить – как Гоголь – всю нелицеприятную правду. А ведь Николай Васильевич ужас что говорил про Россию. Он кровавыми слезами рыдал, думая о стране. Но не потому, что он ее ненавидел, наоборот, именно потому, что он ее любил. Когда иностранцы начинают плохо говорить о России, я закипаю: «Заткнитесь, не ваше дело. Я имею право говорить о ней что угодно, а вы – нет». Но ладно, когда европейцы или американцы поливают нас, – им трудно смириться с тем, что мы другие, непредсказуемые, да еще и более свободные, чем они. Но когда наши ненавидят собственную страну – вот это ужас. Сегодня утром читал Фейсбук и думал: «Почему же вы, если так ненавидите Россию, живете здесь?» 

– Вы же только что сказали, что, живя здесь, мы имеем право ругать Россию.
– Ругать, но не ненавидеть. А Фейсбук  просто захлестывает ненависть.

– Хотите пьесу про это написать?
– Это значит вступать в конфликт, спорить, а я человек малообразованный и уверен, что меня забьют всякими умными аргументами. Ну не смогу я с ними воевать на равных. Да и зачем?

– Вы ведь и «Бориса Годунова» поставили. И все в один голос говорят, что актер Олег Ягодин в роли царя похож как раз на того президента, за которого вы голосовали.
– Ко мне после премьеры пришли мама Олега и говорит шепотом: «Спектакль замечательный, только почему Олег так похож на президента?» На самом деле я ставил не о Годунове конкретно, а уж тем более не о Путине. А о некоем правителе, который умирает, и перед лицом Вечности ему «некогда очистить душу покаянием», он наставляет своего сына: сделай то, сделай это. А дети ему говорят: «Не умирай! Народ и мы погибли без тебя!» Это ведь так страшно – когда ты из правителей вдруг становишься изгоем. И ужасно жалко человека, который жизнь положил на вот эту херь под названием власть. Так что хочешь не хочешь, а надо помнить о том, что есть божий суд. И тем, кто тратит свою мимолетную жизнь на ненависть в Фейсбуке.

– Вы ведь восстановили церковь в родной Пресногорьковке – но вы же не верующий вроде.
– Это мама сказала мне однажды: «Сынок, вот ты повсюду ездишь, даже в Америке был! Ты такой умненький. Помог бы нашей церкви!» Это маленькая деревенская церквушка, конца XVIII века, в советское время там стояла пожарная машина... Мама, кстати, сама в церковь не ходила, но она понимала, что людям она нужна. Мама была простой крестьянкой,  она меня научила, что не обязательно быть образованным, умные слова говорить, надо быть просто человеком.
И знаете, я не верю в бога, но что-то ведь существует. Почему я каждый день в 18:18 смотрю на часы? В это время мне позвонили и сказали, что мама умерла. У меня есть ощущение, что все-таки мама не ушла, что она со мной все время.

Сейчас, когда приезжаю в деревню, захожу в церквушку и не нарадуюсь – чистенькая, красивая, люди приезжают из разных деревень на крестины, отпевания, свадьбы. Многие уже и не помнят, что я приложил руку к ее реставрации. Но для меня это было важное дело. И знаете, что удивительно – уж не знаю, господь бог, святой Николай (храм-то Свято-Никольский) или какие другие силы меня будто благодарят, но после реставрации церкви у меня все пошло в гору.

– А почему в одиночестве предпочитаете жить, только с кошками?
– Уже и кошек нет. Было 11, все померли. Новых? Нет, упаси бог. Я ухожу из дома в 8 утра, прихожу в час ночи. Зачем животных мучить? Так что обойдусь. Тех похоронил рядом со своей избушкой под Екатеринбургом, такое вот кладбище домашних животных. Когда приезжаю туда, здороваюсь с ними, у нас ведь была прекрасная жизнь. А с людьми я общаюсь меньше, но не потому, что я их возненавидел. Я очень люблю людей, я их обожаю. Но просто почему-то так сложилось. То ли они мешают мне думать, черт его знает... Потом, дружба – это ведь некие обязательства. Мне с этим тяжело. А одиночество... Ну, с одной стороны, это ужасно, конечно, а с другой стороны, это очень помогает мне в работе. Чем хуже себя чувствуешь, тем лучше. «Ой, тоска!» – и тут же сел, написал. От тоски все и пишется-то.                

Елена БОБРОВА








Lentainform